[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:614px;height:100px;" width="614" height="100" src="https://music.yandex.ru/iframe/playlist/vladys1000/1080">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/playlists/cdcb615f-9cb8-655c-a397-0645d28c4b6c?utm_source=web&utm_medium=copy_link">eleventh</a> — <a href="https://music.yandex.ru/users/vladys1000">Влад В.</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:614px;height:100px;" width="614" height="100" src="https://music.yandex.ru/iframe/playlist/vladys1000/1066">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/playlists/7a28a0a1-c766-3c0a-82f9-ce77909622b5?utm_source=web&utm_medium=copy_link">Ange Zeph Fell</a> — <a href="https://music.yandex.ru/users/vladys1000">Влад В.</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

Он создан пылать, но не имеет возможности догореть дотла - и пылает своим яростным милосердием, льющимся из глаз, золотом стекающим светом, не жалея ни одной толики истраченного.
- Ты лжёшь, - Гавриил не сомневается. То, что Люцифер называет "не коснулся" - всего лишь "не коснулся явно и лично", но он, как ядовитые миазмы, ощущается всеми вокруг. Люцифера так много здесь, в каждом человеке, которому даже наместник Его на земле не замолит грехов, и только Гавриил ещё может что-то исправить. А предателю, величайшему из предателей, если ему так угодно, если нравится править среди магмы, расплавленного железа и скорбных душ, даже в голову не придёт та правда, которая ясна архангелу, как белый день. Из-за чего бы эта война не началась, она благословлена - а потому священна. Она уже прокатилась по миру лавиной огненной, и продолжит движение дальше во что бы то ни стало. Гавриил не может дать голодным пищи, но утешить их так, как умеет, жгучим огнём прижечь разрастающиеся раны, ужаснуть и восхитить - может.

- Отойди, - предупреждает, теряясь в чужих речах, ловя их суть и дрожа от праведного, чистого и оттого не утяжеляющего крылья гнева, сплетенного с искренней любовью. Но тот, кто когда-то был братом ему, осторожно приближается, неторопливо, как гипнотизирующая взглядом змея, как ядовитый аспид.
- Отойди, - беззвучно шевелит губами, кровь прилила к щекам Гавриила, и бледная, почти прозрачная кожа цветёт оттого яркими пятнами. Зрачки расширяются. То, что есть скверна, тот, кто сгорел первым от желания гореть не по Его воле, а по собственной и так, как хочется самому, уже слишком близко и протягивает руку.
- Отойди! - ангел, названный левой рукой Его, посланец Его и верный Его сын, сам отшатывается, делая шаг назад, и с ужасом смотрит. С жалостью смотрит, ибо Люцифер близко к нему, так близко, как последний раз было, когда ещё у того не сгорели крылья. И, всё равно, неизмеримо далеко они - их разделяют свет и мгла, и подобные человеческим тела, без которых не смогли бы даже находиться в одной реальности, на одном слое бытия, здесь, на земле. И подобные человеческим слёзы пробует старший среди демонов на вкус, солёную воду, разбавленную дурной человеческой кровью. Отвратительно. Отвернуться Гавриил не способен, а потому просто запечатлевает эту омерзительную картину, эту вежливую улыбку Врага в своих глазах. Он поджимает губы, жалея, что уже отбросил меч. Как бы хотелось пронзить насквозь его горло, рассечь адамово яблоко этого обличья, пригвоздить к столбу и распять, чтобы страдания сделали его чуть лучше, если только тьма способна стать менее тёмной. Гавриил бы с любовью взрезал каждую мышцу, каждое сухожилие, но тот создаст новые тела, змеем уползёт из дарящих ласковую смерть рук, и ничему не научится.

- Ты не понимаешь, - говорит ангел после долгой паузы, с горечью в севшем голосе. Жалость вновь пронзает сердце Гавриила, жалость к тому, кто сам себя ослепил, но винит в этом других, потому что слишком горд.
- Ты - тайфун человеческий, - всё, что может сказать в качестве объяснения своей печали Гавриил. И имеет этим в виду, что как тайфун не понимает, что разрушает одним своим существованием леса и поселения, так и Люцифер не понимает, насколько его присутствие отравляюще само по себе. Достаточно наличия такого наблюдателя, чтобы худшее просыпалось в несчастных маленьких человечках, не умеющих ни взлететь, ни осознать свою ценность. Он находит наконец силы отвести взгляд от Утренней Звезды и наклониться, чтобы нашарить меч. Его невидимые, но ощутимые крылья трепещут перьями, взметая воздух за спиной.
- Тебе здесь не место. Уходи.
Когда-нибудь у него в руках будет огненное лезвие, какое даровано возлюбленному брату Михаилу. Когда-нибудь он протрубит начало последней битвы, а сейчас заставляет людей услышать рёв и вой, который слышит сам. От которого невозможно не проснуться и не ужаснуться. Заставляет их взять оружие в усталые руки. Заставляет их надеть тяжелые шлема, сужающие обзор до единственно важной цели.
Гавриил дарит каждому рабу Его немного себя, своей отваги и бесконечной радости сопричастности к большему, чем земля, чем небеса и твердь вместе взятые.
- Свидетельствуй, - Гавриил грохочет, Гавриил сияет, как умеет только он, - Свидетельствуй теперь, что Антиохия падёт, Враг мой.
"Возлюбленный Враг мой," - это архангел не говорит, но показывает нежным жестом, с которым направляет остриё меча перед собой.

Иногда так бывает: заходишь в подъезд, здороваешься с соседями, что на тебя смотрят то ли испуганно, то ли неприязненно, почту проверяешь, а уже на лестнице понимаешь, ощущаешь всем телом от покрасневших усталых глаз и до перчаток кожаных — хватит. Волков стучит каблуками сапог, тяжелых и кирзовых, поднимается специально, нарочно медленно, отсчитывая в голове раз за разом десять цифр в одну сторону и обратную, туда-сюда, по заторможенному бесконечному кругу.

Границы нарушили, наступают — радио кряхтит, выплевывает жесткую статистику. У Волка на языке слюна вязкая, то и дело сглатывать приходится.

Она непременно не успеет смыть с себя этот запах — да и он всё равно стоит и в коридоре, и в самой квартире крепким духом то ли прогорклых, испорченных раньше времени щей, то ли крысиного помета, то ли запекшейся и подгнившей крови в выемках между ровно уложенной мраморной плиткой. Всё здесь лихом воняет, даже сквозняк из-под двери всё то же несёт. Тяжело, недобро — волку ни уснуть спокойно, ни вдохнуть глубоко и свободно. Мечется волк, рычит ночами, на коже Елены так и эдак следы оставляет, будто зверь терзал, будто подписано: уйди, не тронь, не твоё. Лихо, с лениной же подачи, годами игнорирует его отпечатки: россыпь синяков, будто спелой черники по девичьим бёдрам, и полосы набивные по спине.
— Хватит, — говорит он отрывисто, с разбега (лает, скорее) вместо приветствия, вместо улыбки, и больше в сторону смотрит, чем на Елену, — Завтра уедем. Вещи собирай, какие нужны.
Крика ждёт, тряпок разбросанных, дорогих подарков, которые не волк дарил, разбитых (и целиться будет в голову, конечно).
Дожидается. Соседям потом ещё долго судачить, испуганно прикрывая рты, ежели какой шорох, о Волкове с женой молодой, что спешно и с воем, с криками съезжали.
Всё равно наутро, в серой молочной дымке, облепляющей лицо и ложащейся поверх волос пленкою, вытаскивает насильно Прекрасную за собой на набережную и дальше на поезд, торопясь незнамо чего и оглядываясь беспрестанно в тревоге. Далече ехать им, вон из Москвы, из России (Советы сейчас, чего болтаешь-то), спрятанной за аббревиатурой сухой, тоже вон.

Иногда так бывает: оглянешься назад да подумаешь, и зачем тогда поспешил, зачем кидался, можно было бы и ещё перетерпеть, не вечно же стоять дому на набережной и не вечно в нем беда будет сидеть, словно липкая беззубая ракушка на днище утонувшего корабля. А над ухом, что комариный писк — враньё, ничего не поправилось бы. И война — она и в Москве сейчас, везде — будто лихо, не глядючи, половину мира укрыл в свои сети, как мать накрывает подушкой младенца, чтобы задушить — чтобы не плакал среди ночи от голода, так как прокормить не может. Кому он теперь плачется, чью грудь стискивает (больше изнутри, дыхание слезами перехватывая, чем снаружи).

Волк кровь чует, рассыпающиеся искры приближающегося к маленькому городу огня на серой шерсти, под кожей скрытой, оседают и гаснут, кусая огненными блохами. Гродно быстро сдаётся, и Игорь одним из первых выходит, скалится радостно и на немецком без запинки говорит, чем разом приглядывается и к себе располагает. Легко ему было белых на красных сменить, а красных на черных и подавно.
— Haben Sie eine Frau oder Verwandte?
— Da ist eine Frau, — взгляд у волка нехороший, когда знакомиться ведет, но зато Лене не нужно лезть в подпол и в землянках ютиться позже. Им даже квартиру оставляют, а Волкову новую форму выдают. И приказы новые, один другого гаже: найди, говорят, старостову дочку с села ближайшего. И голову сверни (на немецком любой приказ звучит приятно, ласкают согласные звериный слух), если вдруг сопротивляться будет. Найти оказывается непросто, Волков с двумя солдатами по бурелому идёт, из угловатого, после мягких очертаний ружей советских, пистолета вперёд стреляет, пока впереди бежит белый-белый силуэт; ни дать ни взять призрак мятущийся.

Голову ей потом и правда сворачивает, мягко качая в ладони макушку с косой растрепанной, много в ней паутины и мелких веточек запуталось, с пулей в позвоночнике далеко не уползешь, но помучаться Игорь девке разрешает.
— Тихо, тихо, — в темноте уж говорит, до глубокой ночи за ней бегали по оврагам. И улыбается зубастой улыбкой, и в висок целует её, захлебывающуюся страхом и болью. Щелкает позвонками, будто затвором.
— Видишь, и не страшно совсем.

Иногда так бывает: врываешься в холодную комнату, снега с шинели не стряхнув, и на кровать, чужими мужьями продавленную, валишься, глаза закрыв. Игорю одновременно легко и тоскливо, но вовсе не так, как в доме на набережной, где поселилось лихо, и вовсе не так, как в темноте ночи навской, когда из груди вился к пухлощекой яркой луне волчий прерывистый голос. Он весь собирается, сворачивается в ногах у Елены, снегом обтаявшим на ворох одеял каплет — следы по ситцу остаются, в светлой снежной ночи явные. И как зверь ворочается, рычит в её ладонь.
— Не обижал ли кто? — белая ткань следы красные с рук впитывает. Прекрасная первая обидит, ежели не понравишься да не угодишь, укажет пальчиком тонким, мол, вон тому кишки на столбы телеграфные намотай, по которым в Берлин новости пересылают, да во двор за парным молоком сбегай.

Луна на её лице фарфоровом, аж выть хочется.
— Подарок принёс, — шепчет. Из ладони горячей колечко золотое, обручальное с хитрым камушком, в свете луны поблескивающим, падает в чужую руку. Помолвлена была старостина дочь.