В тот день Юсупов был задумчив и более обыкновенного тих, можно сказать, даже смирен. Мария, милая Мария перестала узнавать его, шаря по комнате прозрачно-голубыми старческими глазами; лицо её, много лет назад красивое и чистое, почти потерялось в признаках старения, и пугало Феликса едва не до онемения тем, что ему вряд ли предстоит опробовать в собственной жизни. Она родилась раньше всего на год и пару месяцев.
И всё же сейчас она была старухой настолько, насколько это вообще возможно, с пятнами на руках и шее, вытянувшимся носом, запавшими глазами. Полог кровати напоминал саван, и Феликсу хотелось не то забрать Марию от Воронцова к себе на Мойку, не то покинуть наконец эту комнату и больше никогда не возвращаться. Они познакомились заново, потом пришла девушка, подала чай и — для Марии специально — едва тёплое молоко с мёдом. А потом Мари, как маленькая девочка, расплакалась, что-то говорила про сад и яблони, про подмосковье и про Воронцова — бессвязно, беспокойно. И ничего не оставалось, кроме как гладить её по волосам, едва слышно всхлипывающую, пока та не уснула в своём саване — тоже по-детски.

Так или иначе, он был задумчив.
И даже не сразу выглянул, когда карета остановилась прямо посреди моста, и Тишкину брань пропустил бы тоже мимо ушей, если бы не раздавшийся свист кнута, после которого сперва послышался смех, а потом и всеобщий вздох. Это уже стало настолько интересно, что Феликс приоткрыл дверцу и повёл носом; крови не было. Тогда уж он выбрался весь, неторопливо сойдя на мост. Тишка как раз, отложив кнутовище, пытался оттащить из-под копыт лошадей серого какого-то человечка. Люди переговаривались, кто-то всё стоял и ахал, дородная купчиха в пестром заламывала руки, бабы крестились. Феликс поморщился, но подошёл поближе.
— Подожди, — остановил пыхтящего Тишку и, несмотря на его ворчание, заглянул человеку в глаза. Лицо его не было лицом безумца или в целом человека, потерявшего всё человеческое. Но какая-то странная мука отражалась на нём даже сквозь забытьё.
— Сейчас вон у перил оставлю его, — пропыхтел Тишка, сориентировавшись наконец, как взяться за это дело. Юсупов качнул головой.
— Нет. Заберём его, — он оглядел народ, собравшийся уже в большом количестве, и фыркнул для них исключительно перед тем, как скрыться в карете, — В монастырскую богадельню отвезем, чтобы на ноги поставили.
А то ещё запомнят княжескую милость, и, глядишь, каждый день под карету начнут бросаться.

Происшествие ни в чьих умах не задержалось, а сам человечек не торопился прийти в себя и развлечением был отвратным, даже когда с него сняли ветхую одежду, обтёрли до чистоты и обрядили в свежее бельё, хотя Феликс с интересом слушал приглашенного доктора, который усердие в порученной ему работе проявлял скорее из желания вот так посидеть напротив князя, жевать горячие закуски и жаловаться на ужасное состояние кафедры, на которой преподавал анатомию в свободное от практики время. Бред и метания подопечного объяснялись, с его слов, лихорадкой.
Терпение Юсупова истончилось к обеду третьего дня. Медик как раз заканчивал очередной пустой осмотр больного. Феликс сощурился, сентиментальность, связанная со встречей, из-за которой он и решился на нечто благодетельное, уже выветрилась из него.
— Как он?
Врач развёл руками, распространяя нашатырный резкий дух, который князь чувствовал от порога.
— Не приходит в себя! Но жара больше нет.

Юсупов же слышал иное. Дыхание человека больше не было дыханием спящего или находящегося в беспамятстве, и сердце его билось в другом ритме. Однако, он промолчал. Только прошёл и сел в единственное в комнате кресло.
— Я присмотрю, — он улыбнулся только краешками губ, но слова прозвучали как достаточно явное требование покинуть помещение. Всё-таки всё здесь, включая и самую жизнь врача, принадлежало практически безраздельно Юсупову. Дверь закрылась почти беззвучно. Феликс оперся на подлокотник кресла и уложил ногу на ногу, подождал несколько минут.
Затем отчётливо сказал:
— Вставайте. Я знаю, что вы не спите, открывайте глаза, — вампир фыркнул спустя секундную паузу, — И не паникуйте, вас никто не съест.
Пока что нет.

Человечек перед ним упорно делал вид, что до сих пор находится в беспамятстве. Так упорно, словно от того, будет ли он раскрыт или нет, зависела его жизнь, будто, стоило бы ему открыть глаза, которые он всё больше жмурил, а не держал спокойно закрытыми, как при настоящем сне, как его тут же отправят на виселицу. Это веселило, как особенно необычная и пикантная загадка.
Феликсу немедленно захотелось просидеть тут подольше, потребовать подать прямо в эту комнатку обед и наблюдать, не проголодается ли этот мученик, и как будет выкручиваться на протяжении часов, лишенный уединения. Но он себя уговорил поступить милосердно и, в какой-то мере, изысканно, хоть этот несчастный точно не смог бы проникнуться его добротой, а потому вместо хитрых провокаций просто заговорил, разом срывая таинственность ситуации.
Под этой жалкой, точно застиранная до серости хлопковая простынка, попыткой изобразить сон оказался достаточно жесткий голос. Может быть, жестким он был только из-за того, что человек долго не пил воды и ничего не ел.

— Да так у него и узнаешь, — пожал плечами князь, не особенно тратя силы на жесты, коль скоро собеседник его продолжал упорно лежать с закрытыми глазами, словно таким образом отрицая окружающую его действительность. Это было, признаться, восхитительно непочтительно с его стороны, как и резкий вопрос, и раздражающе строгий голос, будто бы Феликсу следует перед ним за что-то оправдываться.
— Вы меня просто не смогли бы обмануть, — поделился Юсупов, издав после этой фразы высокий смешок, — Ну уж по крайней мере, что касается сна. У вас плохо получается.
Слишком уж необычным казался ему разговор. С князем, кажется, так не говорили очень много лет. Или вообще никогда, что, вероятнее, оказалось бы ближе к правде. Непочтительным к малолетнему тогда барину с острыми клыками был только старый кучер, который умер от лихорадки ещё когда Феликсу восемнадцать не стукнуло, даже замахнулся когда-то кнутовищем, за что, конечно, после жалобы княжича получил плетей, но ворчливым быть не переставал до самой смерти. Но и он ни разу не обращался к Феликсу подобным образом, так прямо и с каким-то тайным смыслом, будто вопросы его являлись скорее хитрым шифром, чем именно теми словами, которые молодой человек произносил.

А потом он открыл глаза и так пристально посмотрел, что князь даже немного отпрянул, откинувшись спиной в кресле. Разумеется, даже опасный сумасшедший не смог бы здесь, в отсутствие оружия, как-то повредить вампиру, но горячность, с которой тот вскочил, всё равно не могла оставить его равнодушным. А будь на месте Феликса кто-то попроще, так уж наверняка бы и сам вскочил и заметался.
— Никто здесь не мог кричать, да и вы сами бормотали еле слышно, — с некоторым удивлением поделился он в ответ на отчаянный вопрос, и тут же пришёл в себя, выпрямившись с прежней уверенностью, а затем вернул своему голосу повелительные нотки, — Сядьте.
По какому праву.
Юсупов мог бы с лёгкостью купить половину Петербурга, если бы только захотел, а вторую бы вынудить отдаться ему бесплатно. Но очередной вопрос странного безумца действительно выбил его из колеи на какие-то мгновения своей прямолинейной, опять же, точностью формулировки. Никакая пьянь не могла бы придумать такого чудного восклицания и обвинения в его адрес.
— Вы больным лежали. Стоило бы каретой вас задавить? — Феликс задрал тонкокостный длинный нос, и повторил ещё тише и ещё спокойнее, — Сядьте. Вы бредили, и были здесь по моему указанию. И бред ваш был очень интересным, — последние слова он почти прошептал таинственным, театральным шёпотом. Затем голос вновь наполнился мягким и уверенным звучанием, словно никак иначе поступить собеседник Юсупова не смог бы, кроме как подчиниться его не то просьбе, не то предложению:
— Поэтому, я полагаю, вам следует успокоиться и представиться. Вы ведь не мужик какой-то, верно? Поделитесь своей историей, а я вам скажу, где вы и кто я такой. Как насчёт такой договоренности?

— Я бы нашёл, где пытать людей так, чтобы в комнатах и писка не было слышно, — Феликс высокомерно добавил яда в голос на несколько мгновений, но более комментировать это в высшей степени неожиданное для себя обвинение не стал. Во многом его упрекали за эти десятки лет, тающие на языке, будто мороженое. Но чтобы так? Впрочем, списать это на болезнь проще всего.
Как и излишнюю возбудимость, подбрасывающую человека перед Юсуповым и заставляющую его сердце стучать очень часто. Почти оглушительно, если обладать вампирским слухом.

Феликс едва уловимо поморщился, не меняя позы, но к уже сказанному добавить было нечего. Ему, конечно, хотелось бы спокойно обсудить свое решение, приведшее к этому странному диалогу, может быть за ужином или на веранде с чаем: в комфортной обстановке, если совсем просто. Но явно не сейчас, когда над ним до сих пор возвышаются, выражая ненависть к самой мысли, что князь мог сделать что-то из сентиментального желания проявить милосердие в один конкретный момент и спасти так удачно подвернувшуюся на дороге жизнь. Тем сильнее Феликсу захотелось взломать эту игру, которую перед ним разыгрывали. Человечку лучше было бы упасть на колени и радоваться спасению, это было бы, по крайней мере, понятно.
Но тот будто не так, чтобы жизнью и дорожил (что, князь прекрасно успел изучить, всегда в той или иной мере является ложью).

Юсупов жеманно пожал плечами, усаживаясь более расслабленно, когда его собеседник наконец перестал нависать над ним, и их лица теперь были на одном уровне. Почти; князь успел заметить, что выше этого странного своего гостя ростом. Феликс приподнял бровь, пока тот пространно рассуждал о своей, видимо, определенной известности.
— А вы, стало быть, чем-то особенным знамениты, если я должен был узнать вас? — полированные ногти Юсупова царапнули обивку кресла. Он, конечно, и правда был в курсе самых разных слухов и имел очень пестрый круг знакомств, но явно другого толка. Для общения с информаторами со дна Петербурга (который иногда представал перед князем, точно бутылка хорошего вина, на дне которого, тем не менее, собрался от времени горький осадок) были другие люди. Феликсу было достаточно соприкасаться с этим миром изредка; и, разумеется, не в своём обычном облике.

По рассказу выходило, что совсем нет.
Таких историй, и правда, больше, чем голубей на площади — бедные гимназисты с неизвестными высокой публике фамилиями. Как будто то-то такое и было, может быть за сплетнями в Архангельском весной? Однако, его догадливость и дальнейшие слова Юсупова отдалили от воспоминания.
Он улыбнулся остроугольно и надменно, как всегда.
— Феликс Феликсович Юсупов, — князь плавно кивнул, не отводя взгляд от своего нового знакомого, этого Родиона, будто тот был неким фокусником или, того хуже, сам был фокусом наподобие танцующей кобры, завороженной индусом в цветастых тряпках.
Такая змея может и укусить, даже (и тем более) узнав, в чьих руках оказалась.

Раскольников продолжил говорить, и говорил слишком уверенно для того, чтобы поверить этому спектаклю. И, тем не менее, Феликс осознал, что принялся хлопать в ладоши, забавляясь предложенной игре с перечислениями. Часть предполагаемого самим больным бреда сходилась, часть открывала новые детали. Будто перед князем и правда заезжий мистик, какие вечно появляются при дворе, сидят себе в углу за картами, с кровоточащей иконкой или ещё какой-нибудь мишурой.
— Очень ловко! — воскликнул Юсупов, и в глубине его смеющихся вместе со всем лицом глаз полыхнуло острое, точно шпага.
— Раз вы пришли в себя, возможно, останетесь к обеду? Расскажете ещё об этом деле. Знаете, — он вдруг лёгким, великолепно царственным движением поднялся на ноги, и посмотрел на своего собеседника сверху вниз, — Я очень люблю загадки.

Феликс на мгновение, словно задумавшись, наклонил голову и лукаво дернул уголками губ. Он не ответил вслух на вопрос о том, отпустил бы этого человека из своего дома "вот так просто", и его многозначительное, оскаленное молчание стало достаточным ответом. Князь не сомневался, уловив ответный взгляд Раскольникова: они друг друга поняли. Гость тогда сменил тактику, и его резкий энтузиазм выглядел так же занятно, как до этого - агрессивная въедливость. Юсупов, впрочем, заранее знал, что тот согласится на всё, что ему будет предложено; в ухоженных руках князя сосредоточены все возможные ресурсы и рычаги давления, побег из сердца дворца невозможен, а угрозы его хозяину - бесполезны. Но, разумеется, есть разница между добровольным согласием и всеми другими его разновидностями. Феликс вновь поразился: так много способов добиться своего, а самый приятный, тем не менее - когда чувствуется взаимный интерес к разговору. И сам разговор тогда волшебным образом становится похож на танец, а в танцах князь был хорош.
Но разгадать, откуда этот интерес взялся в собеседнике, он так и не смог, пока его гостя ловко переодевали к обеду, отведя за ширму.

Феликс, придерживая своего нового знакомого за локоть, повёл его по просторным коридорам дворца. Высокие своды перекликались эхом их шагов, а мозаичные полы отливали янтарным светом. В воздухе витал лёгкий аромат лаванды, смешанный с тонким привкусом старого дерева — запах дома, служившего многим поколениям и видевшего многие, очень многие вещи. Ребенком князь блуждал здесь, играя с сестрой в прятки или салки, потом их стали забирать на лето в подмосковное Архангельское, а позже её выдали замуж. Феликс остался здесь, и детей тут более не было.
- Так, значит, вы студент, - рассуждал Юсупов своим лисьим тоном, пока далеко впереди открывали двери, чтобы не мешать его размеренным и изящным шагам, - И философ, если одна маленькая тайна так вас впечатлила, я прав?
Князь, не поворачивая головы, глянул на Родиона из под ресниц, будто ожидая, что теперь вся загадка одним махом и раскроется, как драгоценная шкатулка с секретом. Тем не менее, времени собеседнику на ответ в этот раз он не дал.
- Мне, к сожалению, - Феликс театрально вздохнул, ступая на широкую лестницу, - Не так уж часто удается поговорить с людьми философского склада. Как же удачно, что я вас выловил.

Последние двери, открывшись, явили взгляду гостя небольшой (по меркам бесконечности трехэтажного здания) зал. На столе уже были расставлены изысканные приборы: фарфоровые тарелки с золотым ободком, изящные вилки и ножи, хрустальные бокалы. Живые цветы добавляли ощущения свежести. Но чего не было, так это серебра. Феликс жестом предложил Родиону сесть по правую руку от себя, явственно привычным движением расположившись во главе стола. И, несмотря на обилие блюд, из которых в первую очередь недавнему больному подали легкий суп, хозяин дворца, казалось, смотрел только на своего собеседника.
— Скажите, — начал он, облокачиваясь на стол почти провокационным движением, по меркам высшего общества, и водружая подбородок на сплетенные пальцы, — Разве философу не должны быть безразличны такие... банальности, как смерть?
Князь втянул воздух носом и словно спохватился, впрочем, ему не требовалось даже прибегать к помощи своих обостренных чувств, чтобы уловить голодное урчание в чужом желудке. Простые человеческие чувства, такие как усталость и слабость после болезни, вызвали в нём мимолетное умиление. И голод, конечно. Хотя его собственный голод, впрочем, был совсем иной природы — неотвязный, тягучий и куда более требовательный.
- Вы только ешьте, - ещё слаще прежнего проговорил князь, - Лихорадка и вынужденный пост отняли ваши силы.

Князь наблюдал за переменой красок на чужом лице — сложной игрой блеска в глазах, оттенков слов, странного сочетания вызова и отстранённости. Он читал всё это с удовольствием взыскательного читателя, что с интересом разворачивает страницы новой книги — автора ещё неведомого, но, несомненно, талантливого. Гость, казалось, не привык к подобной обстановке: его движения оставались скованными, как и прежде, когда он пересекал анфилады коридоров, опасаясь оглянуться лишний раз. Теперь же он сидел неловко, будто невидимая толпа обступила его, толкая локтями.
— Значит, смерть, в том числе несомненно насильственная, — это лишь часть жизни, трогательная в своём несовершенстве? — усмехнулся Феликс, на этот раз тепло, почти поощряюще. В конце концов, его маленькая Мария вряд ли переживёт это лето, а ведь её жизнь по человеческим меркам была длинной, насыщенной. На несколько мгновений тень этой мысли застыла на его лице, придавая чертам неожиданную серьёзность. Но затем он вновь сфокусировался на госте.

Юсупов не был уверен, что бывал когда-либо в таких местах, где обедал этот - несомненно, умный и сложный, а потому достойный внимания - человек ранее. Тем интереснее было наблюдать за ним. Он сам подал пример — неспешным, почти ленивым жестом разложил салфетку на коленях, взял столовый прибор. Голод интеллектуальный всегда приятнее утолять вместе с обычным… А кровь — изысканный десерт, дар вечной жизни — пусть подождёт. Не стоит пугать нового знакомого раньше времени.
И вот тогда гость вновь заговорил о старухе, отчего князь с интересом наклонил голову.
— Любопытный пример, — кивнул он, словно не замечая, что разум его собеседника снова и снова ходит кругами вокруг одного-единственного мёртвого тела. — Но можно ли, только по действиям человека, судить, жив он или мёртв? Со стороны. И кто в этом случае будет судьёй? Вот это, пожалуй, особенно интересно.

Он поймал усталую улыбку собеседника, тонкую иронию в его голосе — и не стал жалить в ответ, напротив, мягко уступил:
— Так ведь с этого началось наше знакомство. Произошло бы оно, если бы вам было интересно нечто иное? Или это юридическое вдохновение завело вас под копыта и колёса?
Феликс говорил неторопливо, почти лениво, но в словах его звучало напряжение мысли.
— Многие сейчас, конечно, верят, что жизнь измеряется лишь биением сердца. Но когда кто-то переходит из одного состояния в другое… это всегда будоражит толпу. Отсюда газеты, отсюда похоронные процессии.

Он вздохнул и на мгновение замолчал. Никогда прежде он не говорил о Марии. Но нынешний собеседник казался чуждым его миру и в то же время достаточно проницательным, чтобы дать независимое мнение. И потому Феликс продолжил, чуть наклоняясь вперёд. Конечно, подслушать их разговор мог бы только кто-то из прислуги, но к её мельтешению на краю поля зрения князь привык так давно, что воспринимал как часть обстановки.
— Вот, к примеру… — он почти мучительно подбирал слова, как всегда, когда речь шла не о философских изысканиях, не о сплетнях, а о чём-то действительно личном. — Если человек от старости не узнаёт родного брата, почти не ест, не двигается без помощи, словно младенец… он ещё жив? Смерть, как окончательная остановка сердца, будет для него отличаться от жизни, состоящей лишь из простейших действий? И если да, то в лучшую сторону или в худшую? Как понять это, не будучи Богом? Ведь только ему, как известно, положено судить людей по их делам.

Он был любопытным — и предельно сообразительным, этот человек. А ещё слишком прямолинейным, на вкус привыкшего к аккуратной недосказанности аристократа. Феликс поджал губы и промолчал в ответ на обвинение, высказанное по невежеству, как он внутренне это определил. Многие больницы в городе давно бы опустели и обветшали, превратившись в чахнущие пустыри, если бы не регулярные пожертвования от него, его знакомых, от старых семейных домов, где привыкли распоряжаться не только светом люстр, но и тенью совести. Но, с другой стороны, разве можно было бы назвать это достаточным? В какой момент человек имел право закрыть кошелёк и с лёгким сердцем сказать: «я сделал всё, что мог», зная, какие суммы скрывались в его банках, залогах, предметах искусства, и даже в беззаботной привычке тратить на завтрак больше, чем некоторые — на зиму?

Юсупов не знал ответа на этот вопрос даже теперь, прожив жизнь, которую кто угодно назвал бы долгой — даже слишком, — но сам он всё ещё оставался юным телом и душой, как если бы не время, а свет скользил по его коже. А его гость, едва ли достигший трети его возраста, уже с жаром и тяжестью рассуждал о добре и зле, о лжи и истине, расставляя понятия в шахматном ряду, будто игрок, только что выучивший фигуры, но уже стремящийся к победе.
Феликс заметил за собой, как жадно ловил каждое его слово, точно бедняк — монетки, от избытка энергии непривычно для себя ёрзал на месте: то подавался вперёд, почти нависая над тарелкой, то откидывался, будто ему было не по себе. То хватался за приборы, то отталкивал их резким движением, словно сам удивляясь собственной порывистости.
— Если так ставить вопрос, — сказал он наконец, тщетно стараясь подавить дрожь в голосе, — вы попали к поборнику жизни, если можно так выразиться. Ощущаете, как вам повезло?

И тут предмет их разговора, сдвинувшийся к Марии, вновь оставил Феликса слегка обескураженным — точностью, с которой этот человек вскрывал тревогу, прятавшуюся в глубинах его сознания. Почти хирургической. Тонко, как врач орудовал ланцетом, вскрывая нарыв. Это и было, наверное, причиной той боли, которую князь сейчас ощущал — боль узнавания, память о тех ужасах, что он видел собственными глазами, когда по настоянию матери помогал в лазаретах при монастырях, ухаживал за безнадёжными больными. «Для лечения от скуки, вызванной лёгкостью жизни», — говорила она. Для того, чтобы радость возвращалась не как должное, а как милость. Когда он, выбравшись из этих мест, вновь ощущал вкус воздуха, тепло шёлка, смех венецианского утра — и всё это казалось чудом, потому что бессмертие, от которого не спрячешься в зеркалах, хотя бы на время теряло вес.

Эти мысли медленно разливались в тишине, наступившей за столом. Феликс покачал головой, будто стряхивая наваждение, и поднял ладонь, мягким, но уверенным жестом требуя смену блюд. Слуги, шурша скатертью и фарфором, словно взяли на себя задачу вернуть всё к внешнему порядку. Поднявшаяся вокруг суета слуг расслабила князя, позволила вернуться к его обычной уверенности, к той маске безупречного хозяина, с которой он почти расстался минутами ранее, обнажив в разговоре слишком многое — настолько личное, что не доверил бы никому из собственного окружения.
— Лучше всего, — сказал он, позволяя себе мягкую улыбку, — конечно, сохранять свою жизнь и волю. И не только свою. Поэтому вы здесь, надо сказать, и не были брошены на мосту…

Он сделал паузу, а затем, как бы небрежно, будто вспомнил о чём-то старом и почти забытом, добавил:
— К слову, возвращаясь к этой вашей старухе… что же стало исходом вашего долгого философского рассуждения? Заслуживает ли она именно смерти, а не чего-то иного, по праву логики? И несёт ли её смерть не преступление, а очищение — маленького, забытого клочка мира, затерянного в этом городе?
Он не смотрел прямо, но тень взгляда легла на Родиона так точно, что могла бы сжечь. Не осуждением — приглашением сказать правду. Или споткнуться.

Князь слегка отклонился и спиной почувствовал обивку богато украшенного стула. Это не было попыткой отпрянуть от вскочившего гостя, хотя сердцебиение того и ускорилось слишком резко, чтобы не обратить внимание, нет - Феликс просто с удобством откинулся, чтобы получше рассмотреть все оттенки, которые попеременно сменялись на чужом лице. Томительная, странная тревога затопила эти ясные глаза, вышла из берегов весенним паводком, словно тот вновь был в полузабытьи.
Болен своими мыслями, зреющими в глубине, как нарыв.
С такой тревогой наклоняются для первого укуса над особенно изысканной жертвой, которую хотелось сохранить до особенного случая, но нет больше сил терпеть. Этот человек знал, о чем говорил, и нанизывал на вилку совсем не блюдо, поданное в дорогой тарелке, а свои и чужие внутренности, содержимое души, саму суть вещей. Иначе и нельзя было бы сказать. Выражение лица Юсупова, наблюдающего чужие метаморфозы, теперь стало поистине дьявольским, точно как и описал этот молодой философ перед тем, как погрузиться в рассуждения о котлетах, одну из которых продолжал безжалостно рассматривать со всех сторон, как рассматривают ядовитую тварь, готовую укусить. Феликс сглотнул от изысканности момента; он захотел немедленно выцедить всю кровь человека перед ним и смаковать по каплям. Это было бы великолепно на вкус, но это так быстро закончилось бы... а сейчас прямо перед ним разворачивалось таинство.
Настоящее страдание.

Конечно, оно не продлилось долго. Раскольников медленно сел на место, дрожащий и растерянный. Момент высшего напряжения прошел, оставив после себя, как любой закончившийся прилив, только грязь и осколки. И в этом тоже была своя красота, не сравнимая с дорогими одеждами и вещами. В мире не было такого рубина или алмаза, который можно было бы оценить таким образом. Мгновение звенящей, как струна, жизни, нельзя купить или продать. Юсупов, наблюдающий всю сцену молча и затаивший до этого, как оказалось, дыхание, наконец глубоко и томно вздохнул, немного опуская плечи. Он не пил крови гостя, но ощущал себя удивительно насыщенным, пока тот кощунственно опрокидывал в себя дорогое вино.
- Значит, у вас, - повторил Феликс за чужими словами, - Не получилось. Может быть, - тон его был густым и обволакивающим, - Только может быть, дело не в одной части уравнения, а в целом? Хотя я могу и ошибаться. Мой мир далек от того, что вы описываете и об очищении которого радеете, мой друг, - князь наклонил голову, и смотрел теперь через опущенные ресницы, говоря ещё тише:
- Я ведь могу называть вас другом? В любом случае. Если вам не стало легче, значит, и мир не стал справедливее. В этом смысл? В том, что смерти недостаточно, чтобы качнуть весы бессердечной Фемиды?

Он заметил, что распотрошенная котлета больше не интересовала философа (как и весь мир в целом), и снова махнул ладонью, призывая слуг, наблюдавших за обедом издалека. Почти нетронутые блюда унесли, и подали чай со сладостями. Это было привычным расточительством, и недоеденное обязательно будет поделено между дворовыми людьми. Мир стал ещё чуточку несправедливее к кому-то, о ком тосковал Раскольников, по-прежнему вздрагивая при каждом новом звуке вокруг него.
- Что бы, по вашему, могло изменить мир, если смерть не сделала этого? - снова подал голос Феликс, пока выбирал из выставленных десертов, словно не заметил этой странности.

Ничего.
Этот ответ, сорвавшийся с чужого языка после долгого, невыносимого осмысления, отражавшегося на лице и в глазах гостя таким ужасом и мягкостью, заставил князя замереть на своем месте. Будто тёмная, непохожая ни на что существующее, бездна раскрыла на мгновение свои удушливые объятия, превратив враз окружающее богатство и яства в прах, сделав неважным и ненужным всё это.
Слово было коротким. А голос Раскольникова - одновременно едким и торжественным, словно тот не ожидал от себя такого ответа. В нём, Феликс чувствовал, сложились все остальные слова несчастного философа, все его невысказанные аргументы и вся его уверенность.

- Ничего? - повторил Юсупов заворожённо, ощутив себя (о, неприятное, болезненное чувство) меньше обыкновенного. Мошкой в бесконечно огромном зале, наполненном людьми. Искрой, вылетевшей из камина, в котором треснуло от жара смолистое сосновое поленце. Феликс резко развел руками, едва не смахнув манжетами тонкий фарфор сервиза.
- Так-таки и ничего? - его голос сам собой обиженно дрогнул, а глаза вновь сощурились, но уже не ехидно или с любопытством естествоиспытателя, но с жестокой печалью, - Тогда для чего нужна жизнь всем остальным? Ваша, к примеру. Вы ведь хотите жить, не так ли? И хотите жизни своим родным, ежели таковые ещё живы. Разве их благополучие - ничего не стоит?

Словно в подтверждение ошибочности такой точки зрения, князь подхватил пальцами бланманже в розово-белую полоску и отправил нежный десерт в рот одним изысканным движением. Ему снова стало легко, хоть Феликс до сих пор не ощущал себя победителем в споре, будто бы какой-то хитро зашифрованный в одно простое слово смысл ускользает от него. Однако, он действительно любил свою жизнь, ценил её и собирался наслаждаться ей если не вечность, то невероятно долгий, по человеческим меркам, срок.
То, чего простой люд недостоин.
Вот он, смысл.
Возможность продолжать своё существование и менять ту часть мира, что прилегает к тебе непосредственно, касается кожи, как дорогие ткани и жадные взгляды. То, что Юсупов не отдал бы пустоте, даже если бы от этого зависела вся жалкая справедливость жалкой толпы и презренное благополучие кое-как разделенного на неравные куски мира.

- Мне кажется, что вы говорите не об абстрактной справедливости, а о чём-то очень личном, - сказал он в конце концов нараспев, вернув лицу довольное выражение и прищелкнув языком от нежного сливочного послевкусия, - О чем-то, что всё-таки возможно исправить. Силой, капиталом, полезными знакомствами. Чем-то, что просто-напросто не у всех есть. Так ли это?
Феликс ждал, смотря, как Родион без подсказки отправляет в рот конфету. Сладость жизни, привычная Юсупову, постепенно заражала и его гостя. И князь почему-то был уверен, что этот спасенный им серый человечек, оказавшийся таким интересным собеседником, действительно носит за пазухой не только собственное страдание, но и ещё чьё-то горе. Но ждать долго молча он, конечно, не смог, и потому добавил тише, сверкнув глазами:
- Мог бы я, скажем, помочь вам в этом деле в обмен на ваши услуги?