Вязкая, горячая кровь облепляет подбородок — скатывается багровым градом по рвущемуся животным рыком горлу и забивается топкой мякотью под ворот грязной рубашки. Он закатывает глаза, ощущая на кончике языка последние мгновения чужой жизни; его слух рвёт на части громкий хлопок. Мир вокруг, алыми бутонами расцветающей революции, опадает под ноги отдельными рваными кадрами: запятнанными багровыми лепестками. Удивление, боль, горечь, бесцеремонно осевшая на губах; первородный гнев и месиво, месиво, месиво: затем оборванная кинолента, резво вокруг бобины пару раз обернувшись, протяжно свистит.

Его история с самого начала была обречена на несчастливый финал. Нобель, всегда готовый к борьбе и ни на миг не доверяющий судьбе, всегда был её верным рабом — даже тогда, когда не подозревал об этом. С чахоткой он давно перестал верить в наивное "долго и счастливо" для всех и даже не знал, кто выживет, а кто окажется задавленным насмерть убийственной машиной, которую из себя представлял план Караморы. Всё было кончено уже тогда, когда Пётр, сойдя с ума от горя потери, объявил охоту на невидимого врага. Какая ирония!

Каждое движение — боль. Вздох — боль. Всё происходящее смахивает на сон, и вместе с тем ничего общего с этим сном не имеет. Нобель рычит, мажет рукой по руинам кирпичных стен. Пламя, клокочущее внутри его души, разгорается сильнее вместе с просыпающимся голодом. Где-то вдалеке пылает зарево костров революции. Там были все те, кого он знал.

Сквозь звон в ушах, заглушающий шум публичной казни Караморы, Нобель слышит истошный крик и надрывный скулёж. Запах крови бьёт в нос: затхлый, тяжёлый, болезненный запах, напоминающий не о жизни, а о смерти. Смерть отвратительна по своей природе и по самому факту своего существования. Она противна человеческой сути, хотя на деле неумолимые законы природы через уста философов напоминают, что на самом деле вся жизнь — не что иное, как медленная, неумолимая смерть, растянутая на десятки лет. Она пугает, потому что никто не знает, что за её чертой. Она пугает, потому что всё время идёт по пятам, и даже тот, кто живёт без страха, всегда, каждую секунду будет ощущать её дыхание на своём загривке и видеть тень её косы, перечеркивающую горло и незримо рассекающую сонные артерии.

Едкий запах гари пробирается под кожу и ядовитыми нитями уродливо прошивает изнутри. Чужая кровь оседает на стенках горла, заставляя забывать обо всём. От металлического привкуса некуда бежать — выплевывать поздно, вырывать бесполезно. Взгляд наливается праведным гневом и вмешивает в белки черноту. Раскинутые по ним тонкие сеточки капилляров натянуты до предела, а заострившиеся клыки и когти заставляют срываться на рык. Тело противится разуму, не понимая, почему нельзя, и вопрошая, когда будет можно. Гарь из воздуха пропадает, позволяя тому уплотняться, забивать лёгкие и погружать в новую реальность, в которой у сердца новые фавориты: человеческая кровь и желание помочь остановить человеческую жизнь, не дать больше страдать. Замершее время не позволяет лишних движений, новообращённому вампиру никакие законы не писаны, ведь внутри сидит ненасытное желание. Оно утробным воем заходится, кричит, требует крови. Кадык дергается, пальцы бьёт мелкая дрожь. Нобель не успевает проглатывать слюну, никогда раньше он не жаждал чего-либо с такой силой. За вытекающей кровью не хотелось завороженно наблюдать, её хотелось шумно глотать, следом вгрызаясь клыками в мягкие мышцы.

Колени подкашиваются, новообращённый вампир обессиленно подползает к переломанным, обожжённым трупам бывших революционеров. Ногти входят в тонкую кожу, она рвётся легко, словно тряпка, и затихшей стынущей крови становится много. С занесённой сверху руки срывается первая капля мёртвой крови, падая на щеку. С первым же касанием пропадает дыхание, багровая, ещё не успевшая остыть, кровь оставляет следы глубже и опаснее ожогов. Она разъедает сознание, отравляет память и с ещё большей силой распаляет и так неуёмную жажду. В голове не остаётся ни единой мысли. Ему нужно ещё.

Нобель облизывает губы, и мир вокруг окрашивается в невиданные ранее полутона. Приподнимаясь на локтях, он когтями впивается в ладони, заставляя их кровоточить снова. Не было в них больше стойкой уверенности в собственных принципах не пить человеческой крови. В безумии он тянется к чужой руке, внутренности горят огнём, согревая, подталкивая продолжать. Клыки вспарывают податливую плоть, и он выпивает бывшего советника досуха. Кровь придаёт сил.

От выжженного здания на много миль вокруг тянет вонью гари и смерти. Обугленные до неузнаваемости кости хрустят под подошвой. Он не помнит, как, обезумевший, добирается до Адмиралтейских верфей. Мир горит, разваливается, пока Нобель самовольно загоняет себя за двери, где когда-то находилась квартира для тайных собраний революционеров, и падает на несколько дней в забытье.

Приходит в себя Нобель, когда в помещение сквозь прореху от пули в плотно забитых окнах попадает первый луч восходящего солнца. На четвёртый день, не в силах более сопротивляться естественному порядку вещей, он нерешительно выбирается из своего заточения. Иссохший хворост и лесной полог хрустят под его осторожными шагами. Тело непослушно трясётся, зубы громко стучат, а рот жадно глотает воздух. Растерянно хватаясь за лицо, он яростно царапает его когтями, пытаясь через боль подавить вампирский голод. Слух улавливает сердцебиение дикого зайца. Он медленно выходит из-за дерева, смотрит на поляну и накрывает собственное лицо ладонями. Стыд жжёт его хуже, чем огонь во время взрыва, и, дернувшись, он спешно возвращается обратно. Ватные ноги еле сдерживают тяжёлое тело, а горло жжёт и сушит. Неутолимый голод вгрызается в нутро вампира с новой силой. Нобель забивается всё дальше в угол, когда сдерживать инстинкты становится невыносимо. Обострённый слух улавливает каждый шаг по неровно вымощенной мостовой, скрип мужских туфель, поднимающихся по деревянным ступеням доков, каждое сердце, стучащее в унисон с его мыслями. Впиваясь клыками в собственные руки, он яростно рычит, но не может позволить себе быть чудовищем. Его изоляция — не выбор, а необходимость.

Долгожданный сон, как блаженная мгла забвения, нежно стягивает в свои объятия и с обещанием отдыха утягивает за собой. Изнывание липкой лапой охватывает трахею изнутри, стягивает и заполняет слюной, мешая дышать. Нобель — атеист. Он атеист от рождения, но даже при этом обращается мыслями к какому-нибудь существу, которое наблюдает за всем со своей личной святой колокольни. Сознание давно должно было прекратить своё существование; он не должен был мыслить — только умереть, оставляя после себя прах и пепел.

Ничего не происходит долгое время, а может быть, новообращенному только так кажется, и прошло всего пару дней. Для учёного существуют только темнота и ничто, потерянный в пространстве, не ощущающий внутренних часов, мёртвый (всё ещё живой труп). Слух возвращается постепенно, зрение приходит резко, так же внезапно, как жажда крови и жажда убивать, гаснущий рассудок и инстинкты хищника. Он оказывается к этому не готов. Внутри растекается сила, а с ней усталость. В животе словно разливают алхимический огонь и кислота — одновременно обжигает и разъедает сами органы, плоть. Слух обманывает; Нобель не вслушивается во вкрадчивый шепот, похожий на тот, что он слышал в одном из храмов, в который забрел в свое время случайно: гнетущая атмосфера, глухие голоса людей, которых нет в обозримой близости, тихий перезвон. Клыки сводит болью, и учёный нервно, дрожа, проводит по ним языком и замирает. Шатаются. Чуточку, самую малость, но длинные острые клыки шатаются. Подобное могло быть иллюзией, игрой воображения, приправленной болью и спутанностью сознания.

Он чувствует Юсупова ещё тогда, когда княжна ступает на шаткий мост, решив обратить свой взор на это место, куда солнце позабыло дорогу. Чуткое обоняние улавливает нотки свежей крови, слабо уловимые в воздухе и легком шлейфе дамских духов. Нобель неразборчиво шепчет своё имя почти одними губами и дергается, чтобы обернуться. Время растягивается в древесную смолу, становится клейким и едким, забивает грудную клетку так, что становится нечем дышать. Он продолжает сидеть в полоборота, расправив плечи и выпрямив спину, будто кто-то привязал палку к телу и запретил горбиться; так поступала когда-то мать, била его хлёстким прутиком.

Голод отзывается на запах крови и разве что не клацает зубами. Там определённо ждет кто-то, кто даст намного больше. Бледные губы подрагивают, пока новообращённый вампир настороженно поднимается и двигается в сторону выхода: почти незаметно, издаваемый набор рычащих звуков отзывается чужеродным внутри — за дверью отдельно слышатся шаги и голос. Его мышцы сковывает на мгновение, будто кто-то извне стягивает кулак. Тяжёлый шелест за спиной обретает раздражённую частоту. Там определённо ждет кто-то, кто даст намного больше.

Во всей массе ощущений удается быстро потеряться. Ему остается только цепляться за уверенность, что там всё объяснят: не будет никакой необходимости самостоятельно принимать решения и сталкиваться с теми, кого предпочтительнее было бы растерзать. Шаги незваной гостьи замирают. Ученый смотрит в глаза княжны с дикостью вампирского яда. С жаждой, невыразимой жаждой, что голодной тварью рвется из него, рычащей какофонией, снося всё на своём пути. Феликс пахнет озоном и кровью. Там, где должен витать страх, выступает наэлектризованный воздух и металл, смешиваясь со сквозняками. Нобель настороженно обходит вокруг Юсупова, затем оседает на пол, ведя пальцем по въевшемуся в гниющие доски кровяному пятну. Голова вампира дёргается в попытке стряхнуть наваждение. Терять самого себя ему хочется не больше, чем учёному, сидящему в этом теле до него.

- Я больше не хищник, - вампир припадает к ногам княжны почти без сил, - я остался человеком.