Больше четырёх сотен лет назад это было. Вампир, добравшийся до живой и теплой жертвы, отдаёт ей часть себя, как сажают в разрытую землю диковинный цветок, добытый с той стороны Луны. Это и дар, и акт милосердия, и извращённое воспроизводство, чужая смерть, становящаяся продолжением его собственной жизни.
Джерри не помнит, какой была жизнь до того момента, как её залило багрянцем, вечным закатом, раскрашивающим облака в розоватые оттенки. Он помнит тепло человеческой кожи, но не своё собственное. Он помнит голоса, но все они стали отражениями в треснувшем зеркале, в котором никогда не видит своего лица. И он помнит, как росли внутри жадные корни чужого желания, чужой воли и чужого чувства голода, впиваясь в его плоть, как лоза, удушающая дерево.

После красным бисером на ладони рассыпавшихся десятилетий он обрел достаточную мощь, чтобы пожрать своего прародителя и самому стать хозяином своей жизни. Или тем, что можно назвать жизнью в отсутствие пульса. Внутри Джерри рассыпается на фрагменты его собственный голод, его собственная ветвь. Он зверь над зверями, охотник на людей. Это можно было бы подать под соусом шоу, не хуже, чем "охотника на нечисть" — вечерний прайм-тайм был бы обеспечен.
Но в углах рта у него скапливается густая сладость. Питер Винсент жил всё это время, и кровь в его жилах, наполненная страхом, выдерживалась, как хороший виски в дубовой бочке. Идеальный вкус. Каждая капля, отражающая многогранность переживаний, слои и переплетения, не будет потеряна. Дандридж никуда не торопится, смакуя, а затем раскусывает клыками себе щеку изнутри, наполняя рот уже собственной кровью. Небольшой, но очень значимый дар.

Пусть внутри Питера Винсента вырастет новый сад, пусть смерть прорастет в нём, осветив заново погасшие глаза. Первое, что приходит с обращением — это огонь. Кровь нового вампира горит, превращаясь в расплавленный металл, струящийся по венам. Жизнь испаряется, оставляя только пустой сосуд, наполняемый чем-то совершенно иным.
Джерри наблюдает, сидя на краю одинокой больничной кровати, где ещё сохраняется запах жизни и беспокойного сна, пропитавшего простынь. Но скоро в Питере не будет ничего живого, кроме, может быть, некоторых старых привычек. Ещё минута — и его глаза откроются. Ещё миг — и сознание, пройдя через бесконечный коридор боли, найдёт себя в новом теле. Новые инстинкты, новые желания. Новый голод.

Джерри отзывается на его голос, улыбаясь с видом проповедника:
- Нет ни небес в сиянии славном, ни ада, где жарятся грешники. Здесь и сейчас день наших вечных мук. Здесь и сейчас наш день наслаждения. И эти дни будут вечными, — шелестящий смех раскатывается по помещению, служившему клеткой и последним оплотом шоумена. Он смотрит на Питера с нескрываемым удовлетворением, наслаждаясь картиной его пробуждения, будто скульптор, оценивающий законченное произведение. — Как тебе это чувство?
Он соскакивает с чужой разобранной постели скользящим движением, слишком быстрым для человеческих глаз, но доступным новому взгляду Питера Винсента. Пространство между ними сжимается, как пружина.
— Хочешь посмотреть? — вкрадчиво предлагает Джерри, и его голос тянется тонкой нитью, проникая в сознание Питера, затрагивая ещё не сформировавшиеся инстинкты. Он мягко приближается к своему творению, пальцы касаются ещё едва-едва тёплой кожи новорождённого вампира, стирая замерший кровоподтёк в углу его рта.
— Только не переусердствуй, — говорит Джерри почти задумчиво, его голос смягчается, но за этой мягкостью скрывается небрежная угроза. Он выпрямляется, поворачиваясь к двери, — Нам надо успеть уйти до утра. Сытыми и довольными.

Вампиры не любят двери почти так же сильно, как связанные крест-накрест осиновые колышки. Что-то есть в этой черте границы, черте дозволенного, что заставляет их инстинктивно замирать перед тем, как войти. Что-то, чему нет названия на современных языках.
Большая часть человеческих легенд — это правда, но всегда лишь частичная, искаженная от времени, неточностей перевода и, разумеется, осознанного вмешательства в культуру. Зеркало при входе в дом, недоверие к незнакомцам и тем, кто просыпается с закатом, святая вода и серебро — все эти маленькие ритуалы ежедневного спасения от неприятностей постепенно исчезают. Это удобно. Мир становится открытым, беззащитным.
Менее удобны постепенно распространяющиеся камеры без зеркал, но какие бы это были отношения хищника и жертвы без гонки вооружений? Мир меняется, и Джерри ощущает в себе тоже готовность меняться, чтобы идти в ногу со временем, когда он видит первые неловкие шаги своего нового творения. Жажда крови не исчезает, но уступает жажде новизны, интригующей и фантастической, почти забытой, как ощущение тепла от солнца на коже.

Они оба выныривают в коридор, и Джерри идет след в след за Питером, словно тень, следящая за своей неуклюжей проекцией. Он ощущает, как неофит балансирует на грани — между инстинктами, которые ещё не закрепились, и страхами, рухнувшими в один миг. Им удается миновать пустые, стерильные коридоры без свидетелей, пока они не оказываются в палате, через которую Джерри вошёл в больницу. Здесь воздух тяжел от запаха крови, еще теплой, почти дразнящей. Неофит реагирует немедленно — тело его напрягается, дыхание сбивается, и хаос, сдерживаемый тонкими нитями самоконтроля, грозит прорваться.
Джерри улыбается, наблюдая за этим зрелищем. И замечает, как влажный, тягучий аромат вампирской крови вплетается в общий букет, а Питер находит неожиданный повод для паники. Этот театральный вопль привлёк бы кого-нибудь, если бы на этаже вообще кто-то был из персонала.
Он хихикает, прикрывая рот кулаком. Кажется, это будет забавно.
— О, не волнуйся, — Джерри делает шаг вперед, и его руки уверенно обнимают Питера со спины. Он прижимается к нему грудью и бёдрами на миг дольше, чем нужно, словно дразня, словно испытывая, насколько далеко можно зайти. Его удлинившиеся клыки касаются мочки уха, а мурлычущий шёпот заполняет пространство в чужой голове:
— Нужно просто добавить крови. Не упускай возможность.

Дыхание Джерри теплое и наполненное жизнью. Ведь охота — удачная охота, в первую очередь — всегда действует возбуждающе. Джерри чувствует это в себе, в глубине нутра, в жадности взгляда, в лёгком напряжении мышц.
— Это лучше, чем тебе кажется, — он продолжает, и урчащий голос становится глубже и мягче, — Давай.
Джерри, конечно, имеет в виду, что пора действовать — что санитар, зажатый в маленьком помещении и уже готовый закричать, должен быть разорван на части прежде, чем его голос сорвётся в мольбу. Несколько мгновений, и они смогут повеселиться как следует.
Но Питер медлит.
Джерри закатывает глаза и фыркает, чувствуя лёгкое раздражение.
— Я могу приказать тебе, — его подбородок касается чужого плеча, а объятия становятся жёстче, — Я могу сделать так, что ты пойдёшь и свернёшь ему шею. Сам. Без сомнений. Тебе трудно преодолеть мораль?
На самом деле Дандридж уже знает ответ. Поэтому он предпочитает подростков — особенно тех, что обижены на мир, сломлены и не сопротивляются. Чем старше человек, тем труднее его подчинить. Сам Джерри когда-то, в далёком прошлом и на другом континенте, неделю не пил крови, пытаясь понять, что с ним стало. Он сопротивлялся и даже пытался молиться. Но всё прошло. Всегда и у всех проходит.

Он слегка толкает неофита вперёд.
— Поверь, это только в первый раз так, - обещает Джерри, — дальше будет проще.
А затем сам делает движение быстрее, чем успевает осознать даже вампирский глаз. Его пальцы смыкаются на горле санитара, поднимая его над полом. Глаза жертвы расширяются, вены вздуваются, в воздухе застывает мгновение перед тем, как сердце разорвется от страха.
— Иди сюда, — говорит Джерри хрипло из-за запущенной трансформации, меняющей форму костей и мышц.
И теперь это уже не просьба. Это приказ.

Джерри усмехается, пока из чужого рта вылетают нелепые слова, дробясь на слоги.
Они оба слышат, как много здесь крови — она стучит в каждой палате, за тонкими стенами, которые можно пробить насквозь ладонью, как мокрую бумагу. В ближайших к этой бетонных клетушках пациенты напряжены, их сердца бьются всё чаще, потому что Питер верещит, словно запутавшийся в проводах нетопырь. Их кровь, должно быть, меняет вкус и в эти самые мгновения становится горячее, такой пьяняще-горькой от накрывающего волнами ужаса. Он бы попробовал каждый оттенок, если бы обладал безграничным запасом времени.
Дандридж слышит тихие шаги по кругу, слышит срывающиеся шепоты, пересохшие рты, дрожь в мышцах, когда тела приникают к стенам, будто это способ пережить невидимую угрозу. Он слышит всё, кроме истеричной болтовни своего новообращённого, позволяя тому паниковать, сколько влезет.
Паниковать, но всё равно делать, что должно.

— Разумеется, — голос Джерри полон ленивого, тёплого одобрения, — Это определённо человек. В этом-то и дело, парень.
В этом всегда было дело: они вышли из человеческого, выбрались из собственной кожи, они чувствуют так остро и ярко, как людям недоступно. Мир сужается до невозможно быстрого пульса, у обездвиженного санитара вот-вот и без вмешательства случится сердечный приступ. Его сосуды ярко выделяются, и нет ничего, кроме желания вцепиться в их полнокровность, выпить до дна эту реку жизни, чтобы приступить к другой. Джерри позволяет себе лишь одно, практически незаметное движение, и давит на затылок Питера, поощряя движение к чужой шее.
Где-то совсем рядом за стеной один из пациентов, не выдержав тревоги и густоты страха в воздухе, вскрикивает. Ему вторит другой, и третий — как в поселках вдоль дорог заходятся лаем все псы, стоит начать одному. Больница гудит живой тканью, зреет, созревает под натиском боли, ужаса, безысходности.
Но спешить пока некуда. Нет.
Время теперь пульсирует — растягиваясь, словно упругая кожа, сокращаясь, как зрачки Питера, захваченного мучительным желанием. Тот всё ещё сопротивляется — жалко, надрывно, и всё же вонзает клыки в предложенную шею. И, о, насколько живее и правильнее становится мир, когда это происходит.

Джерри накрывает его ладонью — горячей, сухой, твердой — захватывает затылок Питера, будто бы поддерживая. Большой палец неторопливо скользит по линии шеи и челюсти (и как восхитительно ощущаются его судорожные глотки под ладонью) почти ласково, в едва ощутимом поглаживании, в котором нет ни капли сочувствия, зато есть терпеливая собственническая нежность.
— Вот так, — выдыхает он в самую макушку Питера, чувствуя, как тот дрожит. — Вот так. Возьми, что тебе нужно.
Питер пьет рывками, неуклюже, и Джерри едва заметно качает головой, улыбаясь, будто восхищаясь его жалкими попытками утолить голод и удержать остатки контроля. Он подается ещё ближе, прижимаясь корпусом — медленно, так, чтобы каждый нерв Питера почувствовал давление. Чтобы тот знал, где заканчивается его слабая, распадающаяся на части и испаряющаяся человечность, и начинается чужая, вечная сила.
Питер задыхается, отпуская жертву, тянется к ненужному теперь воздуху, и тогда Дандридж мягко прижимает его к себе. Его рука теперь скользит вдоль позвоночника Питера, не удерживая, наоборот, приглашая продолжить.
— Ещё, — почти беззвучно шепчет Джерри. — До самого конца.
И в этом нет команды, как нет и разумного осознания в перестраивающемся разуме неофита. Никакого сопротивления, только инстинкты.

А потом он приходит в себя, меняя полярность на яростное понимание, на горячую ненависть. Тёплое, тяжёлое от чужой крови тело Питера вжимается в Джерри, сталкиваясь с ним; его кулаки, испачканные в крови, упираются в грудь вампира. И на миг Дандриджу кажется, что сейчас, удивительным образом преодолев тонкие границы подчинения, Питер вонзит пальцы, клыки, нож в сердце того, что осталось от когда-то живого существа. Это вызывает тягучую волну дрожи прежде, чем Джерри перехватывает чужие запястья, сжимая до треска в мгновенно восстанавливающихся костях. И атака превращается в объятие, в медленный танец на чьих-то остывающих останках под аккомпанемент всхлипов и возгласов пациентов, перебудивших друг друга.
— Смотри, как хорошо тебе со мной, - Джерри слизывает с щеки Питера багряные капли, прижимается теснее и ощущает чужое возбуждение, чужое сопротивление, всё и сразу, - А будет ещё лучше.
Им обоим будет лучше. А потом у них останется ещё два или три часа до рассвета, чтобы уйти.
— Чем больше ненавидишь, тем крепче привязываешься, - поясняет Джерри, подталкивая шоумена к пустой кровати, которую когда-то занимала впустившая его в больницу пациентка. Больше ей эта постель не пригодится. А вот им... Им будет в самый раз. Джерри опрокидывает Питера на матрас, как будто укладывает неофита в его первую могилу. Кровать скрипит под их весом, издавая короткий хриплый звук, похожий на крик. Он позволяет одной руке скользнуть ниже — по боку, по дрожащему ребру, по бедру всё ещё остаточно и бесполезно сопротивляющегося тела.
Сейчас оно снова как живое, пульс частит, от кожи едва не идёт пар. Но это заёмное тепло, постоянно ускользающее. Торопливое. Джерри наклоняется, целуя испачканный кровью рот и раня язык об эти острые клыки, добавляя ко всему свой собственный вкус. Для новообращенного нет ничего вкуснее крови своего создателя. Так ощущается одержимость.
Так ощущается вечная жизнь.

Джерри смеётся.
- Я знаю, - он помнит всех, каждый вкус, каждую особенность. Память, лишенная возможности по-настоящему стирать воспоминания, но размывающая их из-за огромного количества всего случившегося, вырисовывает ему тени того самого дома и ритм сердцебиения испуганного мальчишки.
Прошла пара десятков лет или около того, и вот где этот мальчик, в поту и судорогах, между сопротивлением и отчаянной потребностью, между жизнью и смертью. Теперь здесь он и будет оставаться долго, очень долго; Джерри постарается занять его как следует. Но, самое главное, и сам неофит радует своего создателя чем-то поразительно новым. В соседней палате какой-то несчастный принимается стучать в стену в ответ на вопли Питера, и его истерический пульс срывается в карьер. Было бы сладко сейчас пробить тонкую стенку кулаком, достать его и прямо тут, оседлав шоумена, сожрать.

Но отвлечься от такого зрелища невозможно, заёмная жизнь нагревает их тела и заставляет прижиматься крепче, толкаясь в такт, в общий для них ритм. Кипящее напряжение и кровавый поцелуй. О да, Джерри не прекращает смеяться где-то в глубине горла, ожидание и последовательность в охоте стоили того. Оторвать заткнувшегося Винсента от себя оказывается нелегко, учитывая, что тот наконец понимает как пользоваться своей нечеловеческой силой хотя бы частично и на инстинктах, и всё-таки он делает это, чтобы посмотреть на искаженное сложной смесью эмоций (сильнейшая из них - жажда, конечно) лицо и догадаться по лихорадочному блеску в чужих глазах.
- Думаешь о своей маленькой подружке?
Новый виток его мыслей, новый виток сопротивления. В этом загоне с овцами ещё осталась одна симпатичная сучка, готовая к сражению за безмозглое стадо. Это прекрасно. Это вкус неопределенности, самый желанный для существа, чья не-жизнь определена и зафиксирована в одной точке, в петле страданий и наслаждений, скрепленных кровью. Они могли бы разорвать друга на части и срастись обратно. У Джерри столько идей, и разве они появились бы без такого занятного объекта рядом? Вот для чего создаются новые слуги - обычно ему не нравится эта мысль, он хочет быть обманчиво близко, стоять рядом и предлагать что-то вежливо, но чтобы настоящее сопротивление было невозможно. Может, с Питером это неподходящая стратегия, а может быть, дело в другом. В этой очаровательной ярости, с которой новорожденный вампир трется о него и скулит?

Джерри потакает этому стремлению, и прекращает контролировать собственное, практически вырывая с корнем пуговицу джинсов в стремлении раздеться быстрее - и невозможности это сделать из-за тесноты когтистых, агрессивных объятий. Это всё ещё можно назвать сражением, что-то между Ван Хельсингом и Блэйдом, хотя двигаются лишь тела, пульсирующие в одной частоте, скользящие друг о друга, сливающиеся. Питер дрожит, извивается, изгибается под ним, и Джерри отзывается на каждое судорожное движение с глубоким, гортанным удовлетворением. Он целует его снова с нарастающей жадностью и прижимает чужое бедро к постели, слушая лёгкий хруст. Но теперь двигаться на нём куда удобнее, и можно прочувствовать всё, что происходит. Поймать мельчайшие искры боли и удовольствия, вжаться в них всем телом. И эта бешеная гонка заканчивается под аккомпанемент взвывшей где-то на этаже сирены. Этот звук оглушает, и оргазм оглушает тоже.
Им стоит уходить, но Джерри никуда не торопится.

В такие ночи мир вокруг кажется ему юным и беззубым, даже если в реальности это не так.
Качнув головой в неопределенном ответе, Джерри откатывается на узкой постели, давая неофиту разгуляться и прочувствовать весь спектр сытой, заряженной вампирской жизни. Белые стены, блестящий линолеум и ровный свет люминесцентных ламп превращаются в ослепительные декорации к их собственному спектаклю, куда более веселому, чем прежние постановки Питера Винсента. Ещё недавно он был человеком, а теперь привыкает мыслить шире, намного шире. Дандридж потягивается и тоже встаёт, скептически глядя на безрассудное обнажение с умилением матери, наблюдающей первые шаги ребенка.
Кажется, его новое создание будет очень творческим; вампиру это нравится всё больше.

— Так пойди и убей, — советует Джерри, но Питер не нуждается в дополнительном подталкивании, он уже не слепой котёнок, которого надо научить питаться заново. Его движения отточены, как блеск брошенного кинжала. Двери с металлическими ручками гремят при каждом ударе босой ноги, куски пластика и искривлённые петли сыплются на пол. Дандридж смеётся и вежливо хлопает ладонями друг о друга. В отличие от своего подопечного, он остался в одежде, которую теперь снова застегнул — забавная отсылка к приличиям человеческого общества, что-то в духе социальной мимикрии. Аллигаторы вот мимикрируют под старые коряги в болотах, так что это оправданная привычка.
— Ещё успеем, — мурлычет он, наслаждаясь наступившей тишиной. Впрочем, для них это отнюдь не полное беззвучие: коридор гулко отдаёт шаги и ускоренное сердцебиение десятка людей на лестнице. Для сытого четырехсотлетнего вампира и его новорожденного творения — это лёгкая добыча. И ужин, который сам идёт в руки. Конечно, он сыт, но это сытость чёрной дыры, поглотившей соседнюю звезду; бездонный колодец становится только глубже с каждой новой жертвой, а вода никогда не перельётся через край.
Джерри наблюдает за подходом Питера к вопросу, прислонившись плечом к идеально выкрашенной стене. Пластиковая панель под его спиной чуть прогибается, и красные мигающие отблески сирены пробегают по его пальцам.

— Чем это ты занят? — вежливо интересуется он между насильственным открытием очередной двери. Из образовавшегося проёма выбегает блудный мужчина в больничной футболке и хлопчатобумажных штанах, с широко раскрытыми глазами, и Дандридж улыбается ему своей улыбкой с острыми, как у пираньи, зубами из темноты коридора, одним своим существованием меняя траекторию движения.
Вот что придумал этот сообразительный мальчик, раздражённый звоном тревоги и потенциальной борьбой. Пациенты, словно белые куклы из одного набора, вырываются из комнат. Их одинаковая одежда — серые штаны, выцветшие майки, бумажные браслеты на запястьях — делает толпу ещё страшнее. Кто-то босыми ногами с размаху скользит по линолеуму, кто-то роняет пристегнутую к локтю капельницу, и в воздухе разливается искаженный лекарствами аромат его крови. Один старик в очках падает прямо на колени и, не поднимаясь, пятится к стене, шепча что-то несвязное. Другая женщина визжит так громко, что смогла бы перекричать и сирену, если бы та еще звучала на этаже, а не доносилась снизу.
На лестнице всё это превращается в настоящую свалку: десяток тел застревают между пролётами, больничные тапочки летят в разные стороны, кто-то спотыкается о ремни смирительной рубашки, болтающейся в руках, и катится вниз. Полицейские, врывающиеся снизу, сталкиваются с потоком пациентов и начинают орать приказы в рацию. Наверное, это выглядит как массовая давка у выхода из горящего здания.

Двери хлопают быстрее и быстрее. Воплей, ругани и возни за углом становится всё больше. Это не так привлекает Джерри, как идея перегрызть всем присутствующим глотки, но определённо более забавно.
— Хватит, — говорит он, когда открытых дверей на этаже не остаётся. Это очень тихое слово, но оно произнесено нужным тоном, а потому должно буквально вонзиться в мозг неофита раскалённой иглой. Дандридж не называет себя ни Господином, ни Хозяином, однако не перестаёт быть источником силы и единственным законом для новообращённого.
А любая сцена хороша, если заканчивается вовремя.
— Мы уходим, — лениво сообщает он, отталкиваясь от стены, — У меня машина неподалеку. Оденься, чтобы не стереть себе задницу о сиденье, парень.

Веселая кутерьма заканчивается.
Джерри - добрый хозяин, и позволяет Питеру решать самостоятельно, как именно выполнить приказ, с какими конкретно выражениями и эмоциями. Если бы Дандридж захотел, тот не смог бы и пикнуть, не говоря уже о каком-либо возмущении или досаде. Тем не менее, пройдя тем же путём, каким он вошёл ранее, и хмуро глядя на едва занимающийся рассвет, Джерри заводит автомобиль.
Ладно, нет, бросьте - он не хмурится. Он откидывается на сидение, наслаждаясь ветром из открытого окна. Дым от чужой сигареты вылетает с другой стороны, не задевая его.

Джерри чертовски весел, его вновь приличное, улыбчивое человеческое лицо не отражается в зеркале заднего вида, а сирены полицейских быстро затихают вдали. Они сегодня недосчитаются как минимум одного человека, что тоже по-своему забавно. В противовес этому, лицо Питера, на которое вампир бросает мимолётный взгляд, уже изменилось и теперь замерло грозовой маской.
- Что думаешь об этом? - он дергает головой, не оборачиваясь, но обозначая оставленную где-то там, в прошлой жизни, больницу, как маленькое вечернее приключение или прошедшее удачно свидание вслепую.
Свежая, горячая кровь в нём принадлежала человеку-Питеру-Винсенту. То, что находится сейчас рядом, что чертовски на него похоже и отличается лишь незначительными деталями, одновременно осталось им и перестало им быть онтологически. Это сложная концепция, которую сам Джерри не умеет объяснять блестящими учёными или богословскими формулировками, но чувствует.
Чувствует ли это сам юный вампир, разваливший сейчас своё долговязое тельце по "штурманскому" месту так, словно машина и дорога принадлежат только ему?

Это молчание заставляет Дандриджа резко переключить передачу, чтобы стряхнуть чужие ноги с бардачка.
- Не говори, что тебе не понравилось, - в вибрирующем в такт двигателю голосе Джерри вновь возникают приказные нотки, щекочущие чужую нервную систему, завязанную в узлы, за которые воля старшего может тянуть, как хочет. Это скорее разговор с самим собой через рот другого человека, самооправдание и утверждение собственной правды. Если заставить Питера очень много раз повторить одно и то же, начнет ли он в это верить?
Джерри не терпится выяснить.
Они сворачивают с шоссе, под колесами шуршат мелкие камушки. Неоновая стрелка, у которой перегорела половина букв, указывает на низкое, растянувшееся в длину здание. Дандридж глушит двигатель, и тишина наваливается на них: густая и тягучая, прерываемая только гулом машин где-то вдали и размеренным биением сердец, качающих чужую кровь. Сейчас, пока они сыты, это так похоже на обычную жизнь, что вряд ли случайно повстречавшиеся люди смогут заметить разницу. Вряд ли сам Питер Винсент может ощутить подвох, но всё изменится, если немного поголодать.

- Поднимай задницу, парень. Мы остановимся тут до заката.
Это не лучшее место для ночёвки, но и не худшее. В грязных мотельчиках вроде этого, существующих для дальнобоев и быстрых ночных перипихонов, никто не спрашивает ваши настоящие имена и причины заселения, не запоминают лица и не смотрят перезаписанные шоу про вампиров (последнее, впрочем, может быть и неправдой). Джерри усмехается:
- Давно не ночевал в подобной дыре, великий шоумен?