Утренний свет лениво просачивался сквозь молодую листву деревьев, поблескивая золотом при столкновении с рыжими волосами идущей по свежескошенному газону девушки. Огненные пряди были собраны в элегантный пучок, из которого выбивалась лишь пара локонов чёлки, но и те обрамляли лицо Джин с намеренной небрежностью. На ней была водолазка салатового цвета и расклешенные джинсы, из-под которых виднелись поношенные лоферы. Тонкая фигура и лицо, почти прозрачное в своей бледности, но с той внутренней напряжённостью, которая была свойственна струне, натянутой до предела. Джин чувствовала себя так почти всё время — словно пантера, готовящаяся к прыжку, но пока ещё не решившая, кому из ближних следовало стать её добычей.

Трава была чуть влажной от росы, из-за чего резиновая подошва её обуви чуть поскрипывала при соприкосновении с зеленью. Она неспешно, но уверенно приближалась к профессору, сидящему в кресле посреди лужайки. Он поприветствовал её, не оборачиваясь, но девушку это ничуть не удивило. Джин знала, что он ждал её задолго до того, как её шаги стали слышны. Она знала это так же ясно, как ощущала собственное сердцебиение, ныне чуть ускоренное; как чувствовала то, что воздух вокруг становился плотнее, потому что она сама таким его делала, вовсе не желая этого. Телекинетическое поле вокруг неё всегда вибрировало в такт её дыханию, и сейчас эта вибрация была особенно явственна: тёплая, едва заметная рябь, словно марево над асфальтом в августовский полдень.

Ксавье развернул своё кресло к ней навстречу, и лишь тогда Джин остановилась, теперь будучи всего в паре шагов от него. Солнечные блики коснулись его лица, подчёркивая впадины мудрости и вселяя в неё странное спокойствие. Его психическое поле ощущалось иначе, чем у других: не хаотичным шёпотом страхов и желаний, а чем-то выстроенным, архитектурно точным — как этот особняк, как эти газоны. Порядок. Контроль. И где-то глубоко, под слоями спокойствия, — осторожность.

— Доброе утро, профессор. — Её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Не робко — скорее, сдержанно, словно каждое слово проходило внутреннюю цензуру, прежде чем сорваться с губ. Так происходило всякий раз, когда она задумывалась о чём-то или слишком глубоко проваливалась в чужие мысли. К счастью, Джин довольно быстро отходила. — Всё в порядке, спасибо. Я спала гораздо лучше, чем ожидала. — Она добавила, и голос её обрёл прежнюю силу, вместе с расцветшем на губах подобием улыбки. Она старалась быть вежливой. Сдержанной, пожизненно.

— Вам необязательно давать мне время освоиться, хотя я ценю сантимент. Мне будет гораздо легче, если мы начнём работу. Я бы хотела сказать, что чувствую себя здесь спокойнее, но это просто потому, что вокруг мало людей… Соотвественно, меньше и чужих мыслей. Я готова учиться. Я хочу… быть полезной. — Она выдохнула, слегка нахмурив брови и опустив взгляд в землю, пока её руки сами собой поднялись к плечам, то ли в попытке закрыться, то ли в попытке утешиться.

Её упрямое желание приспособиться рождалось из искреннего отчаяния. Собственные способности, которые она ещё не до конца понимала, уже принесли ей массу хлопот… Нечто ужасное, что будто бы вертелось на кончике языка, но никак не формировалось в мыслях должным образом. Она была виновата. Непонятно, в чём именно, но всё таки. Джин помнила презрение на лице отца лучше, чем какую-либо другую эмоцию, но теперь всё это казалось далёким и незначительным, будто лишь приснившимся ей. Что-то изменилось — отмерло, закрылось, срослось, и дышать будто бы стало легче. Попадание в школу теперь воспринималось не как ссылка, а как шанс начать жизнь заново — там, где её будут направлять, а не попрекать её тем, что она не умела подчинять себе.