Красота мимолётна, но кое-что - вечно. Он встречает очередной Новый год, не постарев ни на день.
Кровь ещё теплая, но уже сворачивается хлопьями и скоро начнёт стягивать вечно молодую кожу, словно коллагеновая маска. Феликс выщелкивает сигаретку из портсигара и глубоко затягивается, глядя на отгорающие фейерверки. Он не почувствовал холода, открыв окно в зимний Петербург, но всё же ему необъяснимо зябко сейчас думать о прошлом, отчего по острому плечу проходит тонкая дрожь. Конечно, это не мог быть тот самый, странно идейный человек, который пытался убить его, который убил многих других во имя этой самой идеи, которую посчитал важнее даже собственной жизни. Карамора. Одно простое слово ощущается, точно ветер, несущий пепел пожаров прошлого.

Дашков, оправившись от ран, собирал отчеты о произошедшем, отчитываясь перед поредевшим советом. Конечно, Феликс прежде официального доклада сунул в документы длинный нос и узнал первым всё, что имело для него значение. Эти небольшие элементы контроля помогали посреди того ада, в котором тогда находилась его жизнь из-за убийства Распутина... князь так и не смог называть его иначе, и он не хотел, чтобы кто-то ещё знал о том, кем тот был на самом деле. Ни с кем не обсуждал его, в случае расспросов говоря словно о мифическом монстре из древних легенд. Собственно, так обычные люди говорят о вампирах, и таким Распутин и должен был оставаться вечно.
Фальшивый "старец" не заслуживал признания своей правды. Он не заслуживал ничего, кроме забвения.

- Если бы революция осталась жить без верхушки и этого Караморы, она бы имела значение, и мир бы изменился, - произносит он вполголоса и оборачивается, услышав предсмертный хрип. Феликс подталкивает девушку остроносым ботинком под ребра, избегая запачканных кровью мест на её коже, и повышает голос, экспрессивно взмахивая ладонью, - Ты слушаешь? It's absolutely incredible!
Она глотает воздух безмозглой золотой рыбкой.
Она пуста. Эта маленькая человеческая жизнь исполнила свою миссию, став пропитанием, но пока ещё дергается и сипит.
- О, ты же не знаешь, - Феликс наклоняется и ерошит слипшиеся волосы своей праздничной жертвы пальцами, приподнимая её безвольную голову, точно марионетку за ниточки, - Это было давно.
Он взбирается на стол, пододвигая нетронутые приборы и угощения, и, усевшись поудобнее, вещает, возвращаясь взглядом к яркой ночи, полной салютов:
- Сто с лишним лет назад...

Он говорит долго. Большая часть фейерверков уже стихает к тому времени, а он едва добрался до момента с последним покушением на Столыпина. В закрытую дверь номера деликатно стучат, отчего князь отвлекается от своего рассказа, с сожалением понимая, что его слушательница давно перестала дышать. Феликс спрыгивает с края стола изящным движением, едва не наступая мертвой девушке на пальцы.
- Жаль, я не рассказал самое интересное, - жалости в его голосе, впрочем, нет. Он походит к выходу и без промедления открывает дверь, точно зная, кого увидит.
Они давно научились угадывать друг друга по сердцебиению, по запаху, по ритму шагов. Юсупов улыбается, отступая немного назад и позволяя посмотреть, нет, приглашая Дашкова взглянуть на багряные полосы, украсившие его рот и шею. А ещё паркет и скатерть. Ну и саму жертву, конечно, тоже сделавшие более симпатичной, чем она была при жизни.
- Happy New Year! - он сияет предвкушением и тревогой, сытостью и ненасытностью одновременно, - Видел новости?

Ощутив чужое раздражение во взгляде, он показательно виляет бёдрами, возвращаясь к столу и выхватывая бутылку прямо из-под чужой руки; жест нарочито лёгкий, будто в балете, но в нём сквозит жёсткая хватка. Ладонь с тонкими пальцами жеманно шлёпает по костяшкам Дашкова, и от этого удара, лёгкого как хлопок веера, остаётся ощущение собственности.
— Без бокала нельзя, — хихикает князь, и дым от его слов смешивается с ароматом игристого и железным привкусом крови, - Откуда такой мрачный? Нас ждёт кое-что веселое, когда that turmoil дойдёт до царя.

Юсупов подтягивает по скатерти два высоких фужера, оставляя на белоснежной ткани дорожки багряных пятен. Хрусталь пачкается, но только от этого кажется дороже, будто украшен драгоценным камнем. Он наполняет оба бокала и, удерживая один кончиками пальцев, протягивает его Дашкову; прежде чем отпить, с лёгким звоном касается чужого бокала своим.
— Вот так, теперь можно, — мурлычущий тон контрастирует с глазами Феликса, в которых уже нет кокетства. Там — острота предстоящего хаоса, блеск грядущей охоты. Его кожа, всё ещё липкая от свернувшейся крови, стягивается, словно под невидимой маской, и покрывается мурашками предвкушения.
— Мы должны получить все полицейские отчёты, — распоряжается Юсупов, оставив едва тронутый бокал на столе. Его рост подчёркивается движением: князь встаёт на цыпочки, но парадоксально сгибает шею, чтобы улечься щекой на чужое плечо. Слишком близко, слишком мягко, но в то же время подчеркнуто осторожно, чтобы не вызвать новой волны ворчания из-за возможных пятен.
— Возьми это дело себе, darling, раньше, чем кто-то другой из дружины, — его голос всё ещё обволакивающий, но к концу становится холодным и знакомо повелительным. — Это приказ.

За окном снег ускоряется, превращаясь в метель; хлопья липнут к стеклу и тают, оставляя потёки, так похожие на оплывшие чёрнила на размокшей бумаге, только течёт белое по черному, а не наоборот. Внутри же всё двигается иначе: Юсупов сбрасывает одежду по пути к ванной комнате так равнодушно, словно это отработанные тряпки. Впрочем, так оно и есть.
— Я сейчас, — бросает он, закрывая за собой дверь. Красные хлопья, свернувшиеся на коже, быстро уплывают в слив под напором массажного душа; вода смывает их слишком быстро, чтобы сохранить в памяти нежный девичий вкус первого укуса, но недостаточно, чтобы забыть о самом факте. Их жизнь зависит от многих условий, основным из которых является тайна. Тайна длиной в века.
Когда он, наконец, выходит — завернувшись в полотенце, с кудрями, подсушенными по-отельному прикрученным к стене феном, — на губах его играет беззвучная улыбка. Он жестом показывает Дашкову на чемоданчик у двери, где лежат его сменные вещи. Праздник окончен, пришло время поработать.

Юсупов принимает этот маленький жест заботы как должное, довольно щурясь. Это красиво. Крови слишком мало, чтобы разделить её на двоих, и он раздумывает над тем, не вылизать ли эту последнюю каплю с чужого языка, замаскировав жадность под поцелуй. Встряхивает головой, поняв, что упустил момент, и Дашков уже перешёл к исполнению следующего — непроизнесённого — приказа.
Буквально.
Чемоданчик открывается под чужими пальцами, а князь аккуратно, двигаясь почти лишь на кончиках пальцев, обходит оставшиеся пятна. Не смотрит на них, не касается, будто ничего такого и нет на полу. Это не его и не про него, пусть другие занимаются приземлёнными делами. Князь изволит думать о Российской Империи и её судьбе.

Новогодняя ночь в самом разгаре, двумя этажами ниже играет на полную мощность модная музыка, и Феликс не хочет жаловаться; он, наоборот, пританцовывает, облачаясь — при помощи Дашкова — в костюм. Костюм серьёзного человека, если можно так сказать. Высокий воротник рубашки закрывает горло, оставляя только узкую полоску, которая недавно вся была окровавлена, а теперь начисто вымыта и заново побрита.
В зеркале шкафа на секунду отражается его профиль — кожа бледная, волосы пушатся остаточной влажностью, и всё же невозможно понять, какой век за окном. Он привычно улыбается сам себе, проверяя, не съехала ли маска вечной юности. И вдруг сквозь весёлую музыку снизу ему слышится другое — далёкое эхо революционных маршей. Там, внизу, у людей праздник; здесь, наверху, всегда остаётся сцена, где он и Дашков разыгрывают один и тот же спектакль. Даже новые фигуры в нём оказываются хорошо забытыми старыми тенями.
— Ты знаешь, — говорит Феликс так легко, будто продолжает собственные мысли вслух, — Иногда мне кажется, что жизнь так и стала легендой, которую рассказывают снова и снова, только меняют названия улиц и даты в газетах.

Игра безупречна, но под слоями грима князь знает: без этого вечного спутника рядом — того, кто убирает следы, прячет трупы, заказывает ковры взамен испорченных и подсовывает нужные отчёты, — он сам давно потерялся бы. Дашков превращает хаос в порядок, но именно этим делает возможным каждый новый шаг Юсупова. Он как суфлёр в театре: стоит лишь сбиться, и актёр потеряет нить, а вся пьеса — рассыплется.
Он встряхивает высохшими кудрями и возвращается за стол, к шампанскому и своему единственному надёжному якорю во всё быстрее меняющемся мире.
— Скажи, — Феликс дотягивается пальцами до шрама на чужом горле, интимно гладя тончайший рубец, — может ли это действительно быть он? Тогда всё произошло так быстро, никто не отслеживал до конца… может ли он…

Глаза Юсупова становятся жёсткими, но движения ещё более плавными, когда тот беззаботно усаживается поверх чужих коленей, выгибаясь и устраиваясь поудобнее. Бокал опять в его руках, князь капризно поджимает губы, глядя снизу вверх.
— Закончи здесь и поедем на место преступления, хорошо? Нельзя медлить, я чувствую.