С самого утра над набережными стоял тёплый свет — не яркий, но прозрачный, будто город наконец выбрался из остатков зимнего платья и как следует нарядился для вечернего бала. На Мойке открывали ставни, лакеи вытряхивали ковры, а вдоль Невского снова зазвенели колокольчики извозчиков. В воздухе стоял запах сырости и гиацинтов — тот особый аромат раннего Петербурга, который Феликс обычно чувствовал не просыпаясь, а засыпая, по уже устоявшейся привычке поздно.
К полудню в доме Юсуповых стало шумно: в коридорах мелькали белые передники, на лестнице звенели ведра с водой, а в гостиной, превращённой на время в импровизированную костюмерную, разложили ленты, перчатки, веера и броши. Даже Тотошка, юсуповский терьер, казалось, понимал, что день не похож на остальные, и бегал за Феликсом по пятам, путаясь под лакированными туфлями.

Во дворце царила тонкая суета, почти музыкальная в своей слаженности. Феликс, конечно, находился в центре этого оркестра движений и рук. Он был взволнован, но не тем волнением, что свойственно было ему же года три назад: скорей — лёгким предчувствием грядущего спектакля и собственной роли в нём. Служанки поправляли на его фраке белую гвоздику, выбирали правильный блеск для лакированных туфель, а в соседней комнате мать, Зинаида Николаевна, просила не забыть поклониться великой княгине при приветствии.
Феликс слушал вполуха, глядя в окно, где лакеи таскали ящики с цветами, готовясь к балу. На подоконнике стоял фарфоровый купидон с выщербленным крылом — память о прошлом бале, когда Феликс, не рассчитав силы, попытался метнуть к нему апельсин. Он усмехнулся; теперь даже этот маленький след юношеской шалости казался нежным и далёким.

А вечером зал преобразился. Под куполом хрустальной люстры зазвучали первые аккорды вальса, и словно сама Таврида вернулась с юга, чтобы на миг согреть этот северный свет. Вошедшие гости рассыпались по залу, словно драгоценные камни по бархату — то там, то тут вспыхивали диадемы, звенели шпоры, блестели жемчужные нити.
Юсупов стоял у колонны, держа в руках бокал шампанского, и никак не мог найти, за что бы зацепиться взглядом. Музыка звучала, пары скользили по паркету, Петербург принадлежал им всем — юным и ослепительным, а Феликс томился и не мог понять, чем именно. Он с ужасом ждал, что танцевать всё-таки придётся — иначе всё точно окончится скандалом, и отец будет недоволен.

Музыка сменилась — оркестр перешёл с лёгкого Штрауса на Глинку, и оттого будто стало теплее и проще. Феликс отставил бокал, проходя мимо группы знакомых дам, и задержался у зеркала. На мгновение ему показалось, что за его плечом движется кто-то знакомый.
Юсупов обернулся, пряча поспешность за изяществом движения, и громко — так, что это наверняка было слышно даже сквозь музыку, — вздохнул.

Дмитрий.

Тот стоял у входа как будто неуверенно, может быть, сам не верил, что вернулся в этот мир — в шелест шелка, хруст бокалов и запах пудры. Всё то, чего долго был лишён. Форменный мундир сидел на нём слишком строго для бала, но в этом был свой шарм: чистая, почти резкая линия плеч, золотая пряжка на груди, чуть усталые глаза. Феликс замер лишь на секунду, потом сделал несколько шагов вперёд — чуть быстрее, чем следовало бы для сына хозяйки вечера. Улыбка вспыхнула мгновенно, как свеча, будто и не было никакой недавней тоски.
— Господи, да ты и правда существуешь! — сказал он, чуть запрокидывая голову, чтобы скрыть лёгкое волнение. — Я уж начал думать, что ты — лишь пара фотографий из альбома.
Он протянул руку и, нарушив приличествующую дистанцию, легонько хлопнул Дмитрия по плечу, будто проверяя, не призрака ли встретил.
- Помнишь, мы спорили, кто из нас умрёт от скуки первым? — добавил он тише, улыбаясь краем губ, — если бы не встретил тебя сейчас, непременно бы умер сегодня.