Деваться больше было некуда, кроме как забиться в подсобку у фуршетного зала. Рабастан даже не был уверен, ворвался ли в неё обычным ходом или аппарировал; он плохо осознавал, что делал последние несколько минут. Стоящие здесь запасные белые лилии на случай, если кто-то уронит цветы в зале, источали отвратительно душный аромат в закрытом маленьком полутемном помещении с маленьким слуховым окошком. Он уже ненавидел всё происходящее, хотя, наверное, он ненавидел это и раньше, просто не подавал вида. С младенчества лорды и леди привыкали к тому, чтобы скрывать эмоции от окружающих, и даже известная своей эмоциональностью молодая жена его брата могла продемонстрировать (и продемонстрировала сегодня, демонстрировала там среди гостей прямо сейчас) королевскую невозмутимость.
Конечно, эта свадьба с самого начала была договорной, и ни Рабастан, ни Андромеда не собирались в действительности любить друг друга. Но ему - очевидно, ошибочно - казалось, что вопрос решен, и роли расставлены. Положение в обществе обязывает тебя и всех остальных играть по готовому сценарию.

Он ощутил, как дергается правая бровь, и с усилием провел по лицу ладонью, удивившись, насколько она влажная. Под воротником и по спине тоже ощущалась липкая прохлада, вьющиеся волоски на затылке стояли дыбом. Рабастан зажал рукой рот и засмеялся беззвучным, трясущим всё тело хохотом, который стих спустя несколько секунд, больше напоминающих конвульсии, чем попытки успокоиться.
Как ни странно, он не злился на Андромеду за то, что той захотелось быть с кем-то другим, кем бы ни был этот другой, даже если и какой-нибудь паршивый полукровка или кто там, её бедный дружочек. Рабастан не разбирался в сортах дерьма и не пытался запомнить все эти фамилии, с которыми ему никогда не придется иметь дел в силу различий жизненных условий.
Он злился из-за того, как все посмотрят, когда именно ему придется вернуться в толпу. В конце концов... Андромеда могла бы заниматься чем угодно в свободное время, любыми интрижками, если бы так хотела. Он бы не возражал, скорее всего, даже если бы и догадывался.
Разве они не были, по крайней мере, друзьями?
О, нет.

Рабастан взглянул на белые, словно восковые, цветы ещё раз и, выбросив вперед руку, изящным жестом и одним словом испепелил их. Теперь, в окружении серых хлопьев, оседающих на пол, он ощущал себя немного более собранным. Но возвращаться в зал не хотелось всё равно. Он прислонился к стене и развязал шейный платок, ослабил воротник. Здесь хранились и запасные бутылки шампанского, так что Рабастан подхватил одну из них, раздумывая, использовать ли магию или сжечь ещё часть нервной энергии, что бурлила в нем, попытками вручную вытащить пробку. Если бы она с пенной яростью угодила в какую-нибудь вазу, это его развлекло бы.
Однако, его размышления были прерваны шорохом шагов за дверью.
Должно быть, кто-то заметил, куда он шёл. Значит, Рабастан действительно прошёл этот путь, мимо всех, провожаемый взглядами, униженный на собственной несостоявшейся свадьбе. Он ощутил, как колотится сердце, где-то под горлом, вызывая тошноту.
А затем он услышал стук в дверь, тонкий и аккуратный.
Он покачнулся, ставя бутылку на пол так тихо, как смог. Может быть, если он продолжит делать вид, что не существует, это всё само как-нибудь закончится, гости разъедутся, и никому из них не понадобится заглядывать в глаза.

Он не хотел встречаться взглядом ни с кем, только не теперь. Тем более, с одной из сестер Блэк - последней оставшейся Блэк, самой младшей из них. Её голос звучал спокойно, несмотря на, наверняка, продолжающийся скандал в зале. Отсюда не было слышно, но Рабастан был уверен в том, что их родители не оставят ситуацию так просто.
Скоро дойдёт до взаимных обвинений, а там, глядишь, и до настоящего противостояния. В любом случае, это не имело сейчас значения - важно то, что случится с ним. Наверняка заголовки хроник будут пестреть насмешками. Сбежавшая невеста, раскол в магической аристократии, вот как это назовут. На всех ужинах и балах в ближайшие месяцы будет, что обсудить.
В своём воображении он мог раздувать случившееся до поистине чудовищных масштабов, превращая личную обиду в экзистенциальный ужас отвержения. И Рабастану не нужен был свидетель для своего унижения и уничижения, на дне которых он собирался найти достаточно крепкие камни, чтобы оттолкнуться и выплыть обратно на поверхность этого моря самобичевания.

Но здесь и сейчас он был прерван, потому что дверь, которую Лестрейндж не удосужился запереть на хоть сколько-нибудь значимое заклятие, открылась, пропуская сперва светло-голубую шуршащую ткань платья, которое Рабастан легко узнал, а затем мягкий голос и наивно прижатую к её собственному лицу ладонь Нарциссы Блэк.
Он фыркнул с раздраженным сомнением, и тут же убедился в своем скептицизме.
Она узнала его и, разумеется, тут же подняла взгляд, хотя мгновение назад обещала не смотреть. Рабастан сглотнул и сделал шаг назад, складывая руки на груди в защитном жесте. По крайней мере, он не нуждался в утешении. Он нуждался в одиночестве и времени, чтобы сохранить лицо хоть частично. Но оно, это лицо, и гримаса почти детской обиды на нём, всё равно выдавало.
Жаль.
От сожалений в свой адрес он скривился ещё сильнее, но больше не отводил взгляд. Наоборот, яркими от зарождающихся, но сдерживаемых слёз ярости глазами теперь сверлил нарушительницу своего (весьма относительного) спокойствия и намеревался ждать так, пока сестра его обидчицы не уйдёт обратно.

Вместо этого Нарцисса сделала другое: опустила крючок, оказавшийся рычагом тайного хода, и открыла этот самый ход. А потом наморщила носик и чихнула. В другой ситуации это можно было бы назвать очаровательным. Сейчас Рабастан просто пробормотал привычные слова благословления, оставаясь в первую очередь воспитанным человеком, а уж потом - изрядно измученным неудавшимся женихом. Следующий звук, вырвавшийся из него и напоминающий длинное, задумчивое "хммм", был уже более одобрительным.
Решительность предложения подкупала.
Лестрейндж подхватил вторую бутылку, которую только что оставил у своих ног, и только кивнул, тряхнув мешающимися кудрями. Ради торжественности их укладывали дольше обычного, и сейчас Рабастан завидовал брату, у которого на голове никогда подобных изысков, сейчас похожих на развалившееся гнездо, не водилось.
Он последовал за Нарциссой в коридор, достаточно короткий, чтобы не выглядеть мрачно и не давить на идущих по нему, точно склеп.

- Аншлаг, - запоздало повторил он, поравнявшись с девушкой и замедлив шаг, в его тоне сквозила ядовитая горечь, - Хорошенькое словечко. Не любишь свежие сплетни?
Рабастан думал о том, что сестры наверняка могли знать всё о планах друг друга. Рудо постоянно мешал ему самому, к примеру, вторгаясь в частную жизнь младшего брата. Поступали ли так же девицы Блэк?
- Как же я это всё ненавижу, - намеренно спокойным голосом произнес он, вдохнув свежего воздуха сада, в который они вышли с непривычной для Лестрейнджа стороны, не уточняя, о чем конкретно речь: свадьбе, скандале или его причине.

Разговор не приносит ему облегчения, но хотя бы оттягивает внимание от уязвленного самолюбия к более философским и возвышенным категориям. Рабастан пожимает плечами и фыркает, обозначая этим своё отношение. Ему не требуется одобрение младшей из сестер Блэк, чтобы продолжать быть аристократом, даже и униженным.
Но вот слова о том, что он злится на себя всё-таки заставляют Лейстрейнджа дернуть шеей, поворачивая голову к Нарциссе.
- Почему ты вообще так думаешь? - в его голосе резкость и арктический холод, нагромождение торосов с далеких северных берегов Норвегии. Рабастан мог бы придумать с десяток вариантов, на кого он злится, но его разрывает как раз от ненаправленной ярости, от никуда не примененного бешенства, от всего того странного и разрушительного, что дергает его за нитки нервов, заставляя лицо кривиться мелкими судорогами.

Он злится на событие в целом. На десятки причин, соединившихся в один-единственный момент полного краха. После таких ситуаций всё сыплется, точно карточный домик, и ты уже никогда не сможешь восстановить чувство собственного достоинства на прежний уровень среди людей, которые это видели - и ничего не сделали.

- Спасибо за подробное пояснение, - Лестрейндж говорит с сарказмом, но к концу предложения понимает, что слушает с интересом. Вот она, сила сплетен. Теперь он жаден до подробностей её жизни, а до этого просто ждал, что всё сложится само собой. Может быть, это было главной ошибкой, хотя, Мерлин и Моргана, почему у стольких других действительно получалось, а ему нужно было быть серьезнее и объективнее?
Он ощущает дискомфорт от той невозмутимости, с которой Нарцисса делится с ним мудростью, но не может отвернуться, продолжая смотреть на то, как на её спокойном, почти безмятежном лице мелькает что-то, чего он никогда не видел ни у Беллы, ни у собственной сбежавшей невесты.
Что-то, что делает Нарциссу не просто "одной из трех сестер", а самой собой, наверное.
И всё-таки Рабастан хмурится в ответ.
- Какая разница, кто виноват? Важно только то, что... О, о, о, чёрт!

Он забывает, что хотел сказать, не успевает отпрянуть и ощущает прохладные брызги, шипение и резкий аромат шампанского, окутавший их, будто искупавшихся в фонтане с вином. Это вызывает резкий смешок и нервную икоту, резкие взмахи рукой, будто это как-то поможет. Он достает палочку знакомым движением и собирается произнести очищающее, а затем и высушивающее заклинание, но смотрит на Нарциссу, куда более пострадавшую от нападения шампанского, и ухмыляется, качая головой.
- Нет, бутылка всё сделала за меня. Стало свежее, ты не находишь? - он понижает голос, - Теперь всё ещё нелепее, да?
Рабастан зачарованно наблюдает за тем, как его почти случайная спутница делает резкие глотки прямо из бутылки, он никогда еще не видел этого вживую, чтобы светская юная леди так очевидно, в мокром платье, нарушала этикет. Это притягивающее зрелище, вызывающее в груди ответную жажду.
- В этом что-то есть, - замечает он.

И открывает свою бутылку также без магии, не желая отставать от младшей Блэк, но и максимально обезопасив себя, вытянув руку перед собой и направляя горлышко в сторону. Часть тоже выливается, но лишь по его кулаку на землю.
Лестрейндж с тихим звоном касается своей бутылкой края чужой, будто это бокалы, и тоже пьёт, запрокинув голову. Часть шампанского неизбежно проливается, теряясь в рюшах воротника и платка, пузырьки щекочут открытое горло.
Потом Рабастан вытирает рот рукавом и шагает вслед за Нарциссой, ушедшей вперёд.
В лабиринте оказывается действительно тихо, даже очень. Он зябко поводит плечами.
- Это какое-то заклинание тишины? Тут вообще как будто другой мир.

Это очень тихий сад, и даже говорить в полный голос в темных аллеях, закручивающихся в медленную, танцующую спираль, не хочется. И всё же, они не могут и молчать. Постепенно выходящее из глубины Лестрейнджа напряжение заставляет его реагировать на шутку Нарциссы.
- Только двоих? - мгновенно отзывается Рабастан, дополняя циничный вопрос столь же циничным смешком. В Хогвартсе многое хорошо, кроме того, как директор относится к выходцам из немагических семей. Как будто они ничем не хуже, как будто с ними всё в порядке, как будто так и надо.
Любитель грязнокровок и сочувствующий тварям вроде полувеликанов или Крампус знает, кого ещё. К счастью, слизеринцам хотя бы не приходилось делить комнаты с такими, с позволения сказать, учениками. Вот он, реальный мир, где твоя невеста убегает от тебя к магглу, едва научившемуся самым банальным трюкам, а ты ничего не можешь сделать, кроме как сбежать подальше в сад и надеяться, что на тебя перестанут смотреть, найдя объект поинтереснее.
- Кому вообще нужны зрители, - он фыркает, осознавая, насколько обидчиво до сих пор звучит его голос. Рабастан привык быть в центре внимания, но не как проигравший жених к оскандалившейся невесте. Эту маску хочется содрать с лица - с мясом, если придется, если окажется, что она приросла к коже и не отделяется . Он делает ещё несколько резких глотков, слушая младшую Блэк, и снова несогласно мотает растрепавшимися волосами.
- Ты думаешь, что хорошо меня знаешь? - Лестрейндж кривит губы, влажные от шампанского, когда неслучайное "мы" слетает с её губ, - Не суди обо мне по всем остальным. Ты не знаешь...
Этот разговор внезапно кажется ему слишком интимным. Как будто не для него и не для неё. Рабастан останавливает себя от него, и от новых реплик, которые вряд ли дадут Нарциссе понять о нём что-то, кроме того, насколько он на взводе.
Маленькое происшествие с бутылкой ранее не дало ему полноценного удовлетворения, как и эта беседа. Его нигилистичная часть глубоко внутри содрогается от мысли, что никакого полноценного удовлетворения и не случится, пока он не достанет Меду из под земли вместе с её магглорожденным щенком. Но Лестрейндж не будет поступать так низко, он не будет демонстрировать, насколько ему не плевать. Он глубоко вздыхает, закрыв глаза, чтобы прийти в себя, и останавливается, пропуская юную леди вперед.
- Я не хочу заглушать. Я хочу сжечь что-нибудь красивое, - делится наконец Рабастан звенящим от напряжения голосом, всматриваясь в живую стену.
- И, насчёт услышать, - он откашливается и вновь смотрит в глаза Нарциссе исподлобья, - Я не боюсь ничего. Хочешь испытать меня? Слова это лишь слова, я слышал их достаточно много там, откуда мы ушли.
Рабастан раздраженно вскидывает руку, показывая себе за спину; бутылка, о которой он почти забыл, исторгает немного брызг на дорожку при этом движении.
- Я устал от этого, - говорит он честнее, чем когда-либо, переходя на (недостойное, жалкое, причитающее) шипение, - Устал, устал, устал. Каждый знает лучше меня, что я должен чувствовать, и пытается объяснить мне меня же. А потом спрашивает, достаточно ли глубоко попал. Знаешь, - он делает шаг вперед, сокращая расстояние, и (неприлично, вопиюще) хватает цепкими пальцами подбородок Нарциссы, вскидывая её голову к себе, - Посмотри на меня. На меня. Не на то, к чему ты привыкла, - теперь недавно отчаянный голос звучит мягко, - Пожалуйста.

Над ним всегда что-то тяготело. Если не фамилия в полном смысле, то хотя бы старший брат или то, что ещё о Рабастане знали, среди слизеринцев он был заводилой и душой компании, но только потому что так надо. Таскающийся за Малфоем полукровка, к примеру, сам себя поставил в обществе как странного отщепенца, но за этим наверняка есть что-то ещё, что-то гнилое и мрачное - или светлое и восторженное. Если даже твои друзья видят в тебе только витрину, знаешь ли ты сам, что за ней? И почему желание узнать, кто ты такой на самом деле, появляется только в подобные моменты, когда твоя маска растоптана кем-то, кого подпустил достаточно близко?
Рабастан не уверен в том, вызваны эти вопросы алкоголем или кризисом личности, но отчаянно пытается найти ответ на дне глаз Нарциссы Блэк, тревожно глядящих на него в ответ. Мгновение так долго длится, что та отводит руку Лестрейнджа и высвобождается, не встречая никакого сопротивления с его стороны.
Он чувствует лишь отголоски сожаления от потери момента; ему кажется, что это тоже колдовство, легендарная беспалочковая и невербальная магия, невообразимая сила мягкости и спокойствия, не отталкивающая, но и не сливающаяся. Существующая сама по себе. Колючее и свернутое в ядовитый клубок в душе чувство нашептывает, что именно поэтому Нарцисса здесь, а Андромеда сбежала.
Та, что должна была стать его женой, никогда не была такой. Впрочем, Рабастан не успел узнать, какова она на самом деле. Их разговоры не становились личными и не выходили за рамки обычной светской беседы. И не узнает, даже если в будущем их пути пересекутся. Даже если это пересечение будет не таким смертельным, как его обида.

Он с трудом осознает, что молчит очень долго, невообразимо долго, и только слушает чужую характеристику себя, пытаясь её примерить, как неудобно скроенный костюм. Этого то мало, то много. Неуютно, и Лейстрендж поводит плечами, словно впервые ощутив ветер этого сырого дня. Хотя его щеки горят по сравнению с остальной кожей и наверняка раскраснелись от выпитого.
Когда Нарцисса пошла дальше, он тоже двинулся, как на невидимой привязи, не в силах махнуть рукой на странную вязкость её слов, в которых невозможно найти опору.
- Что толку оставаться с собой, - это снова похоже больше на жалобу, брошенную вдогонку чужой ускользающей спине и безнадежно опоздавшую. Рабастан криво улыбается, заметив, что Блэк успела не только показать ему фонтан, но и устроиться на краю.
- Может быть, меня вполне устраивает твоя компания, - он тут же поморщился, расценив собственные слова как слабость, и торопливо махнул рукой, потеряв ещё часть шампанского из почти уже пустой бутылки, зажатой в кулаке, - И это место. Вы с сестрами часто здесь бываете? Или, не знаю, бывали? Что успокаивает тебя, Нарцисса? Или ты никогда не была в столь неприятной ситуации, - голос насмешливо выделяет последнюю фразу, пока Лестрейндж приближается и приближается, намеренно нарушая дистанцию между ними снова.
И снова заставляя её поднимать голову, чтобы продолжать смотреть.
- Компрометирующей ситуации, - это он говорит уже тише. Бутылка выпадает из его руки, едва не лопается при соприкосновении с каменной плиткой дорожки и катится по дуге, пока горячие ладони накрывают мягко округлые плечи Нарциссы.
Как Рабастан может остановиться после всех этих громких слов о том, чего ему на самом деле хочется?
Он и не останавливается. Наклоняется над младшей из сестер Блэк и прижимается ртом к её губам, недавно сделавшим глоток того же шампанского. Их поцелуй кажется ему коротким, как вспышка молнии.

Всё, что случилось в саду Блэков — в этом странном месте, в столь неурочный час, — уже назавтра напоминало Рабастану сумбурный сон, навеянный позором и выпитым вином. Несвойственная ему откровенность в разговоре с Нарциссой, оборвавшаяся вместе с пощечиной, могла бы стать причиной куда большей беды, чем стала в итоге.
Он не сделал тогда ничего еще более разрушительного, не пошёл следом и ничего не разбил, а действительно ушел, предварительно как следует умывшись холодной водой из фонтана. Высушился заклинанием перед тем, как вернуться в этот треклятый дом, чтобы бросить оставшимся гостям, что не проведет здесь больше ни минуты. Последовавшая за этим необходимость отбиваться от язвительных комментариев невестки и старшего брата удачно отвлекла Лестрейнджа от мыслей о младшей из сестер Блэк.

А ведь она могла бы ударить его чем-то посерьезнее ладони.
Она могла бы выставить официальную претензию или, что еще хуже, распустить неприятные слухи, но не сделала ничего из этого за всё то время, пока Рабастан зализывал уязвленное самолюбие. И всё чаще он возвращался мыслями к тому, что именно сказала тогда Нарцисса.
Нельзя.
Однако, как он успел убедиться, мир полон вещей, которые делать нельзя, но они все равно происходят. Договоренности нарушаются, улыбки превращаются в оскалы, и в конечном итоге каждый делает то, что хочет, а не то, что должен. Может быть, в этом и крылась разгадка счастливого брака Родольфуса и старшей Блэк: они-то делают всё, что им хочется и как хочется. Именно то, чего они сами желали, даже если это кому-то не по вкусу.
В конце концов, Нарцисса ведь не сказала, что не хочет этого, не так ли?

Рабастан замирает на пороге и не спешит выходить из тени, словно давая ей возможность передумать, закричать или позвать домовиков. Но Нарцисса спокойна — пугающе и притягательно спокойна. Ее голос, звучащий в тишине спальни, полосует по его натянутым нервам сильнее, чем та пощечина в саду. Он медленно шагает в круг мягкого света свечей, закрывая за собой балконную дверь. Щелчок замка звучит в этой интимной обстановке неоправданно громко, фиксируя факт его присутствия, которого не должно быть. И всё же он здесь.
— Последнее время мы встречаемся в странные моменты, — отзывается Лестрейндж, — Странно, не правда ли?
Как и всегда, в изломе бровей и в том, как Рабастан держит руки в карманах дорогого сюртука, читается опасное напряжение. Всю неделю он убеждал себя, что сад был наваждением, ошибкой, которую стоит вытравить из памяти. Но чем больше он старался забыть вкус этого запрета, тем невыносимее становилась тишина в спальне, которая так и не стала супружеской.

— Ты не удивлена, — Рабастан пробует это утверждение на вкус, делая шаг ближе, и задает собственные вопросы. — Значит, ты и правда надеялась, что я приду? Как мне понимать эту невозмутимость?
Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, чувствуя едва уловимый аромат её духов, смешанный с запахом озона и ночного сада, который он принес на своих плечах. Его взгляд цепляется за атлас халата, скрывающий малахитовый шелк пижамы, и в глазах Лестрейнджа на мгновение вспыхивает то самое упрямое нежелание подчиняться приличиям, которое привело его сюда.
— Как ты понимаешь, я пришел не извиняться, — добавляет он тише, глядя Нарциссе прямо в глаза, — Потому что я ни о чем не жалею. Может быть, только о том, что дал тебе убежать.

Он сощуривается, ища подвох в этой идеальной броне, отражающейся в зеркалах и кричащей о своей правильности и спокойствии, несмотря на компрометирующий момент.
- И как ты находишь эту закономерность? - спрашивает Рабастан светским тоном, будто они сейчас находятся в бальной зале, среди гостей и сплетников. На мгновение ему даже кажется, что его резкость вызовет соответствующую случаю реакцию. Возмущение, оскорбление, что угодно. Тень недовольства хотя бы. Что-то, что сделает эту картину, выставленную напоказ даже тогда, когда он надеялся встретить живого человека, несовершенной. Прямо как в лабиринте, где её настроение так изменилось от невинного, почти бессознательного поцелуя.
Но нет. Нарцисса остается невозмутимой и спокойной, даже рассудительной. Такой последовательной в своей речи, такой неприступной в своих извинениях за сестру.
Лестрейндж ощущает, как сжимается челюсть, и сквозь зубы выцеживает со все разгорающейся злостью:
- Мне всё равно, что она решила и почему. Я пришёл не к ней, а к тебе.
Удивительно, но как будто именно эти его слова качают изящную фигурку вперёд, прямо к нему, и её маленький, беззвучный шаг отбивается в его голове оглушительным стуком.

Так близко. Теперь это не похоже на бал, потому что ни один достойный аристократов танец не предполагает столь пристальных взглядов и столь вопиющей близости. Всё неправильное и изломанное, что ускоряет течение его крови, что должно менять и ритм чужого сердцебиения тоже. Он хватает её за плечи, порывисто и неспокойно, удерживая на одном месте. Или удерживаясь на этом месте сам. В течение прошедшей недели Рабастан много рассуждал над тем, похоже ли это на чары или зелья, на любое известное колдовство. Его знаний в этой области достаточно, хоть младший из братьев Лестрейндж никогда не стремился к идеально высоким оценкам, но не был и дураком. И нет, его разум так чист и ясен, как не бывает под заклятиями и эликсирами, даже сейчас.
Чист, ясен и абсолютно одержим идеей сделать едва заметный румянец на этой бледной коже ярким и неконтролируемым.
- Я думал, - отвечает он на вопрос отстраненно и издалека, но тут же развивает мысль, и больше не может удерживать или контролировать слова, что текут теперь свободным потоком, почти минуя сознание, - Представлял это мгновение, Нарцисса. Думал, испугаешься ли ты, будешь ли ты против, ударишь ли заклинанием... - в этот миг он заглядывает через её плечо вниз, понимая наконец, что означали заложенные за спину руки. Его хватка становится сильнее, правая ладонь скользит вниз по её руке, не наталкиваясь ни на какие препятствия, пока Рабастан не сжимает пальцами изящную, как и её обладательница, палочку.

- Но ты не ударишь, правда? Ты могла бы это сделать, но не сделала, и теперь уже поздно.
Он сжимает ещё сильнее, не давая ей ни отстраниться, ни атаковать, и вместе с этим впивается в губы Нарциссы поцелуем. Это больше не невинная случайность и не фальшивый туман игристого вина в бурлящей крови. Это настоящее. Рабастан подталкивает Нарциссу к ближайшей стене, пользуясь разницей в весе и обезоруживая так играючи, будто она не сопротивляется.
Или... она и правда не сопротивляется.