Если очень скучно, то можно считать овец. Одна овца. Две овцы. Три овцы… триста пятьдесят девятая овца, с медовой глазурью и гвоздикой. Триста шестьтидесятая, тушеная в котелке. Потом зажаренная. Можно еще в виде шашлыка, пожалуй, овцу. Интересно, из триста шестидесяти овец можно ли сделать плащ, который налезет на Фенрира? Тюр ему никогда не дарил одежду, хотя сам голышом не приходил. А Фенрир всегда голый. Ему между прочим тоже хочется. Плащ хотя бы. И с шашлыком, хорошим, зажаристым шашлыком. Он бы обрадовался такому подарку. И паре книжек. Делать-то нечего, кроме как овец считать.

Лучше бы, чтоб книжки были большие. Когда ты громадный волк, то книжки читать неудобно: они чертовски маленькие. А Тюр не только плащ не дарил — очков для больших волосатых мальчиков тоже не делают. Сложно, говорят.

А цепь из кошачьих лап, значит, несложно. И женских бород, и медвежих жил, и корней гор. Между прочим, интересная жертва! Асы не пожертвовали ничем асгардским, кроме женских бород, но от их всеобъемлющей любви к Бальдру (ладно, Фене Бальдр тоже нравился), Фенрир полагал, что безбородые им в целом больше по вкусу. Так что считай и не жертвовали ничем. Могли бы хоть что-то любимое себе отдать, а они вот так вот обошлись. Без всякого почета и без намёка на уважить.

И цепь противная. Мягкая и легкая она была только вначале, а чем дольше сидела на шее, тем больше деревенела и выдергивала шерсть. В итоге, выходит, какую-то одежку Тюр подарил. Отвратительную. Фенрир недовольно почесался задней лапой, наблюдая, как шерсть россыпью опадает под лапы. С ошметками засохшей крови.

Вот бы и масла какого подарили. Смазать эту дрянную цепь, чтобы не так ссаднила. И вообще шею смазать травками. Травки пахнут вкусно, и шею заживляют.

Да. Мечты-мечты! Чем тут еще заниматься, как не мечтать? Ну и овец считать. Триста шестьдесят первая, кстати. Почесал еще. На цепи особо не побегаешь, так что они уже давно перестали стачиваться и вымахали, как у росомахи. Он пытается их поточить, что кошка. Часами землю царапает, ладно хоть, часов у него теперь море.

Для него хоть домик построили. Конуру, в каком-то смысле. Бог в конуре, и курами питается. Во досада. А то без домика он пугал, да и совесть замучила Тюра, видать. А то как дождь начнется, то Фенрир совсем грустить начинал и долго нудеть, когда тот с курами приходил. И с овцами. Триста шестьдесят вторая.

Домик-то свой он знает как облупленный. С северо-востока дыра, в которую дождь капает: под ней купель пристроили, чтоб Фенрир мог попить или полохматить хвост. Намочив его, он иногда окатывал брызгами Тюра, но тот вечно от этого падал и чертыхался. Может, ему так не нравилось падать? На западе были доски, о которые Феня царапал когти. Доски именно что были, потому что нынче осталась лишь рвань. Худоватые доски, плохие совсем. С юга он ел. Тюр закидывал мясо издалека и по старой памяти: волк догадывался, что в обязанности это больше не входит.

И с севера сейчас слышал шорох. Шороха там точно обычно не было: мыши стеснялись его компании. А жаль. С мышами было б хоть какое-то разнообразие этим бесконечно тянущимся будням.

Он немного подождал. Еще немного. Шорох не торопился уходить, так что, искренне довольный чьей-то аудиенцией, Фенрир с лязганьем цепей вскочил и повернулся мордой на загадочный звук.

Отредактировано Fenrir (2025-11-11 13:30:07)

Ох ты же.

Папенька.

— При… привет?
Давно Феня не говорил. Пасть непривычно дергалась, а звук собственного голоса, громким и низким раскатом окативший жилище и еще, наверно, километр, даже самого его обладателя напряг.

Вообще-то с папенькой у них отношения были весьма прохладные. Папенька не приходил, а Фенрир его не так чтобы знал, и потому в голове очень серьезно распланировал всю их встречу, легкий променад и разбег в разные кусты. Он, вообще-то, в этих фантазиях был очень гордым, умным и классным богом, самодостаточным и все такое. Представлял, как дорогой отец будет просить прощения за долгое отсутствие, а он, Фенрир, гордо отвергнет его попытки сблизиться. Он ведь должен быть принят в асы, а асы Локи не любят. Но почему-то не вышло.

Впрочем, даже в текущих условиях (от разгульного подскока потолочная балка с хрустом треснула, так что скоро дождя будет слегка больше) он хотел бы показать себя умным, гордым и все прочее, и все также не принять родительские ухаживания. Здорово было бы сейчас развернуться попой и лечь, проигнорировав родителя и показав всю свою обиду.

Но он ведь уже вскочил. И хвост предательски дергается от наплыва чувств. И папенька не похож на извиняющегося, и родительские ухаживания, ну, чтобы прямо ухаживания, не торопятся с появлением. Сам Фенрир, если честно, рад бы показать себя крутым и независимым, но ведь если покажет, то папенька точно изволит уйти. И вряд ли ближайшие лет тридцать заглянет. И вряд ли ближайшие лет тридцать заглянет кто-то еще, его же даже мыши сторонятся.

Фенрир все же лег. Не попой вперед, конечно, а мордой: сверху было особо ничего не видно, да и запахи хотелось вдыхать в кои-то веки новые. Мочки носа шумно раздулись, и короткие принюхивания сменились шумным вдохом. Дверь от вдоха зашаталась.

Медом пахнет. И кабаном. И цветами. И кучей людей еще пахнет. Вот везет-то. Он это нюхать прямо на месте мог. И даже есть! Завидно… Локи точно не приходится считать овец. Не любят его асы за проделки, но он на свободе и прекрасно себя чувствует. А Фенрир ничего такого и не делал, просто большой вымахал и неэкономный. Его же даже при рождении признали недостаточно свирепым, потому и растили в Асгарде. А теперь вон оно как. И шея чешется, но сейчас не до нее, шея вечно чешется, от нее не убудет потом как-нибудь почесаться.

— Ты его видел? — глаза Фенрира загорелись. Вот, точно, чувствуется легкий аромат Тюрского пота! Видимо, большой пир в Асгарде, может, Тюр и ему чего послаще притащит? Не сырое и полуживое, а чтоб зажаренное! Впрочем, волк быстро вспоминает, и глаза отгораются обратно: Тюр ему точно ничего не притащит, Тюр к нему даже не зайдет.

Жалко.

А Локи зашел. Но это непонятно. Вроде бы и приятно, а все равно обидно. Мог бы и пораньше зайти. И гостинцев принести побольше. И о гостинцах…

— Это мне?
Он носом потянулся к бочонку, отодвигая ноги Локи в сторону. Бочка была в самый раз: хрустнешь, лопнет во рту, только успевай глотать. По запаху точно мед, но меда Фенрир еще не пил, потому до конца уверен не был.

Отредактировано Fenrir (2025-11-09 15:42:48)

Хвост сдерживать становилось все сложнее и сложнее: от теплых слов он дергался очень уж активно, и волчок также активно ему вторил, кивая головой (с небольшой — для него — амплитудой). Да! Долго! Очень долго, между прочим, нестерпимо долго! Вообще невозможно долго, так долго, что вообще не каждый выдержит и лицо вспомнит. А он вспомнил, он молодец, его похвалить надо. В конуре-то для памяти не больно много семейных портретов.

Вернее ни одного.
Он просто знал, что это Локи. Как знал, что небо голубое, и как знал, что овцы вкусные.

Щелчок отвлек от самочествовования и радостей, и крупная морда с удивлением отстранилась. Это что же. Ему тоже жалко, для него волк тоже больно прожорливый? Фенрир возмущенно нахмурился. Он уже представил по запаху, как мед будет течь по языку и пьянить голову, и представил, каково вообще чувствуется то, что зовут чувством пьянящим. А тут — по носу. И маловато, видите ли. И бездонный Фенрир, и прожорливый, но разве кто-то от этого обеднеет? У них у всех, в сравнении с волком, есть всё на белом свете, пока ему достаются лишь презренные объедки всеобщей радости. Но даже эти объедки ему выдавать никто не хочет. Он бы, может, и рад был и тому, что ему дали? Его же и не спросили!

— Просто так не отдашь? — он щерится, и шерсть на загривке подымается, — без изменений?

В голосе появляется рык, смешанный с обидой — обида продирается высокими нотками, а низкий рык эхом расходится по комнате.

Всем от него надо, чтобы он поменялся. Вышел из зоны комфорта (а у него она, знаете ли, некомфортная), стал еще добрее, стал не вспыльчивым, стал разумнее, вырос мельче. Вставал на задние лапы по команде и уходил на место, когда не зовут. Но он же почти бог, он самый сильный, могучий и прекрасный по умолчанию. Он не должен слушаться. И шерсть у него прекрасная, и когти огромные, и зубы сверкают. Даже не чищенные. Зачем ему меняться? Неужели он недостаточно хорош?

Но насчет цепи отец прав. Только вот хитрость не почетна. О ней не составят сказители восхваляющих историй, скальды не пропоют лучших песен. А о силе пропоют. Фенрир гордится своей силой, силой он не слабее любого из асов — они тоже цепь порвать не могут. О, если б он мог ее порвать! Он бы всем доказал, что самый лучший и сильный. Но она ему непреодолимое препятствие, сколько ни грызи и не ломай о нее зубы, сколько ни ставь под дождь в глупой надежде на послабления.

Волк угрожающе медленно, вразвалку встаёт, и цепь лязгает, неприятно напоминая о своем существовании. Никому он не нравится таким, все видят проблему в факте существования Фенрира, все его обманывают, смеются над ним. И даже отцу, выходит, волк в сыновьях не нравится.

— Что ты от меня хочешь? Я тебе тоже не нравлюсь?
Пауза.
— Я не меняюсь.

Если б менялся, то может он бы тут не сидел. Может, понравился бы асам, может, лежал бы сейчас на пиру, а могучие руки Одина почесывали бока. Но вот Фенрир не умеет меняться. Его никто не учил быть богом — его учили лишь быть псом.

Отредактировано Fenrir (2025-11-10 02:25:32)

Ярость волка затонула также быстро, как появилась: в мечтаниях о мёде и о мясе. Каре ягненка! Рагу! Зажаренный поросенок! Фенрир даже не заметил, как с ощетинившейся морды капнула вниз огромная капля слюны.

Она со звуком шлепнулась прямо перед Локи. Болея о своей репутации, Фенрир опешил и спешно облизнулся, пытаясь втянуть признаки голода внутрь, да шумно сглотнул. Репутация страшного зверя пострадала, но, может, репутация ненасытного стала чуть пошире... что немного жаль, а еще немного неловко перед батюшкой. Батюшка же всё вёл трель, вёл и кружил, а в глазах Фенрира танцевал под эту песнь многолетний голод. И бочонок все-таки его, совсем-совсем его. И мост радужный. И валькирии, но валькирии волка волнуют меньше всего — разве что как разносчицы для ягнят.

Он прислушался к отцу, навострил уши и постепенно опускал нахмуренные брови, как завороженный. Локи точно бил по всем предметам его возражений, что опытный торгаш на рынке. Он рассказывал легенду о своей хитрости, говорил о своей неспособности, и — самое чарующее! — вскидывал руки, словно бы в ужасе. Фенрир был польщен, Фенрир дернул хвостом, Фенрир расслабился. Он любил, когда его хвалили, любил, когда его называли хорошим мальчиком, сильным мальчиком, любил, когда ему чесали бока, и любил, когда его боялись — в страхе есть признание. Тюр так делал, а Фенрир и вернуться может, чтобы однажды вновь послушать, как хорош и прекрасен.

Он принюхивается к Локи, тянется к руке и касается носом. Рука мягкая, нежная, ни в какое сравнение с грубыми рабочими ладонями вырастившего щенка бога. Пытается прислушаться к своим ощущениям, пытается ощутить ветреную натуру отца, но — ничего. Он привык к постоянству, привык к тому, насколько мир вокруг стабилен и подчинён правилам и последовательностям. За дождем вечером следует гроза, за рывком удушение цепью, за утром следует овца, которую он съест, раскусывая кости.

— Покажи мне, — он слегка подталкивает Локи, невзначай пробуя оттолкнуть отца от своей бочки, — я попробую. Измениться.

Волк почесывает лапой землю в предвкушении, и комья земли расходятся в стороны.

— Я… я заберу всё их мясо, — мечтательно заводит Фенрир, — я выпью весь мёд, — он облизывается, представляя недоступный ему вкус во всех деталях, — я порушу всю кухню… нет, я порушу все их залы, сгрызу все их руки, чтоб никто из асов больше не смеялся над запертым волком! Я покажу им, что такое страх! Я сам посажу их на цепь, чтоб они познали мои мучения!

Хвост вихляет во все стороны, лапы уже не стоят, морда торжественно подымается — Фенрир будто танцует, представляя, как отомстит за свое заключение и за всё страдание от бесчестного заточения. Остатки совести и привязанности меркнут тем больше, чем больше Фенрир представляет сладкие моменты собственной мести. Он упивается гневом, но уже не к Локи, а к своим обидчикам, а Локи, отца, видит верным помощником на жестоком пути.

— Покажи, давай, покажи, — он улыбается в нетерпении, и улыбка его походит на боевой оскал.

Отредактировано Fenrir (2025-11-11 13:43:01)

Фенрир так себя еще не чувствовал. Это было… странно. Он ощущал все. Он ощущал, как вся кожа зудела, и ощущал каждой клеточкой тела, как его сжимает со всех сторон одежда, как волосинки, тонкие, малые волосинки тела касаются штанов и рубахи, а там, где он не был прикрыт, ощущал, как его касается даже мельчайший ветерок, пробивая до мурашек.

Это было неприятно и даже пугало поначалу, отчего он сначала ворочался и крутился, но упавший с грохотом ошейник его отвлёк. Свобода! Он коснулся шеи. Сначала хотел ногой, по привычке, но тут же упал и сообразил, что делается это теперь рукой. Было странно ощущать прикосновение голой кожей. Было странно так хорошо ощущать ладонью струпья и коросты, было странно так легко их чесать, вырывать и обнажать под ними кровь, которая застревала под ногтями. Он рвал и метал, забываясь.

Насладившись сполна, он посмотрел на Локи. Локи был… огромный. В сравнении с той крохой, которую он видел доныне, по крайней мере. И бочка была куда больше, но сколь же громадной была конура, стоило лишь осмотреться! Балки оказались целыми стволами, что тяжело будет даже обнять. Плошка воды вышла целой бадьей, в которой влезло бы и три, и четыре Фенрира. Он смотрел на все с открытым ртом, рассеянно оглядывался, пытаясь осознать новый мир, разверзнувшийся перед ним. Асгард. Целый Асгард.

Мир этот был настолько крупным, что внутренние изменения ушли на второй план. Этот мир ждал его, Фенрира, ждал его силы и удали, ждал, пока сможет насытить вековой голод. Феня чувствовал себя, как будто родился в этом теле: он легко поднялся, легко пошел на двух ногах, как будто бы всю жизнь так ходил. Он обхватил бочку двумя руками и поднял, вместе с Локи — и она поддалась. Легко, как перышко, незаметно, будто и впрямь вся сила осталась с ним в этом маленьком тельце.

Фенрир засмеялся — но голос уже был иной. Не такой низкий, не такой громкий, совершенно другой, и одновременно родной.

— Я готов! — он подбросил бочку и поймал её, подбросил еще раз и вновь поймал. Казалось, заниматься он этим мог вечно, и вечно подкидывать батеньку на бочке (атракционы придумают чуть позже, но пусть уж и он развлечется!), но тут вспомнил, что именно в ней плещется. Точно, пить надо. Он пальцами проткнул дерево, будто б это кусок масла, и из сосуда повалила пена прямо в лицо удивлённому волку. Оказывается, встряхивать было не лучшим решением. Пытаясь обуздать поток, он приложился губами и стал хлебать, да скорость была такой, что иногда он кашлялся и обливался. Как… буйно. Раньше же никогда на него не изливался Рог Изобилия. Дпже вкус не понял, так быстро пена лилась.

Изляпанный в мёду, он круглыми удивлёнными (и немного хмельными) глазами смотрел на Локи.
— Я знаю путь. В сторону Иггдрасиля, через Идавёлль, через Велльир к самой Валльгале! Пронесёмся. А, и знаешь? Идея! Каждый день они едят вепря, а ведь вепрь каждый день один, один и тот же! Свободу волкам! Свободу вепрям! Он, поди, тоже свое заточение ненавидит!

Он не ждал одобрения. Он вообще как-то раздобрел внезапно, вон, и свободу всем раздавать захотелось, и устроить что-то прям. Ну. Такое! Чтобы потом все вспоминали. Он обратился обратно волком, бодро водрузив Локи на спину, и побежал, побежал быстро, что ветер сносил. Вдоль долин и чертогов, теми же тропами, которыми когда-то гулял. Ощущение он уловил, и теперь перевоплощение казалось столь естественным, словно всегда было его частью. Словно всю жизнь он не только ходил на двух руках, но и жил человеком. Жил птицей. Жил рыбой. Жил всем и ничем одновременно, жил, как полагается жить истинно вольным существам. Особенно слегка хмельным.

Отредактировано Fenrir (2025-11-20 01:43:29)

Фенрир кивнул. Ему нравилось.
Ему нравилось, а еще ему было приятно от вкуса свободы: его пьянил мёд, его пьянил чарующий свежий воздух, пьянили виды, пьянила мягкая трава под лапами — все это кружило голову, манило душу. Ему казалось, что бежал он бесконечно: задубевшие, нудящие мышцы наконец получили отраду; влажность в воздухе успокоила раны; мир, что вечно манил его своей недоступной красотой, наконец-то открылся волку. И этот мир был таким же прекрасным, таким же необъятным, таким невозможным — хотелось жадно глотать каждую каплю утерянной однажды жизни.

Уже не страшно было превращаться. Уже не страшно было ничего: теперь Фенрир снова большой, снова грозный, снова полный сил, и немного, ну, самую малость по–хмельному вздорный и непостоянный. А от того лишь завидев, как дорогой родитель обращается, Фенрир тут же обратился вслед: ему уже не нужны были наставления и примеры. Теперь он ведь не просто волк, теперь он точно бог! Какой, это уже вопрос десятый… и не вполне понятный? Считаются ли великаны, вот, богами? Асы-то точно считаются, но великаны? Но в любом случае, превращения это точно по-божественному. Мидгардцам, презренным, никогда этого не достичь, а он — может! И торжествуя от этого факта, он снова начал нетерпеливо переступать на лапах — а вернее, на ногах.

Нетерпение наполняло волка, и речи отца лишь распаляли пыл, словно подкидывая древесину в жаровницу. Доныне выбором ему было лишь какой бок отлеживать: левый или правый. А тут — где угодно и что угодно! Число вариантов столь великое, что вся фантазия тут же спряталась, предлагая только уже озвученные варианты. К своему стыду, Фенрир как-то не шибко думал, где он окажется после освобождения. Что будет есть он, конечно, описывал, и описывал со всем усердием, но про остальные мероприятия не довелось.

Так что волк — а вернее, уже человек — живо закивал в ответ на предложение отца. Честь и честность по поводу обмана испарились вместе с содержимым бочки, да и к тому же, лгать будет Локи, а не Фенрир. А Локи и лгать можно. Кто вообще запретит лгать Локи?

— А я как, как, хорошо выгляжу для пира? — он горящими глазами смотрел на ётуна. Того ётуна, который в этот вечер расширил границы мира, да настолько, что Фенрир еще слабо верил и не осознавал до конца. Он схватился в нетерпении за плечо вытянутой к нему руки, а улыбка была столь широкой и скалящейся, что казалось, что она разрезала лицо.

И как быстро эта улыбка пропала, едва они явились в зал, и едва Фенрир понял, что не бывал на светских мероприятиях, и что, на его вольный взгляд, вообще все должны были догадаться о его натуре и неприветливо почесаться от блох. Так что на Локи в этот раз он посмотрел в лёгком ужасе.

Как-то более круто со своей стороны, если честно, он ждал. А тут как-то. Не круто. И даже пугающе.