С самого утра Кощей ощущал себя разбитым на мелкие осколки, на блестящую стеклянную пыль, поднятую в воздух неосторожным ветром. Он проснулся таким, резко — как будто от кошмара, но совершенно не помня ни единого образа сна, словно сна никакого и не было. Такое, в общем-то, случалось и раньше; с восьми лет, с того момента, как в нём начал звучать, временами грохоча подобно грому, временами нашептывая на грани сознания, четырёхтактный ритм.
К началу занятий он обычно приходил в себя, но сегодня ничто, даже астрофизика, стоявшая последним предметом, не радовало Кощея. Хотелось — и нестерпимо — только одного: исчезнуть из реальности, не дышать, не слышать.
Он улизнул из кабинета быстрее, чем Тета Сигма даже встал со своего места, просто вскочил, вопиюще не попрощавшись с учителем, и хлопнул дверью.
Кощея трясло — тоже на четыре такта.
Он бежал, борясь с подкатывающей тошнотой, с ужасом, который был этой тошнотой и вызывал её, и был вызван ею. Физическое состояние определяло психическое и наоборот, он ощущал себя лентой Мёбиуса, натянутой на катушку.

Уже на улице Кощей ненадолго замедлился; пробежал по знакомой тропе, юркнул в облюбованный им и Тетой лаз в стене Академии, испачкав накидку, не предназначенную, конечно, для подобных упражнений. Повелителям времени, даже юным, полагалось быть степенными и двигаться плавно. Колени Кощея сводила судорога жажды действия.
Что-то должно случиться, — подумал он мельком, пытаясь дышать ровно.
Это чувства повелителя времени, поймавшие колею неотвратимых событий. Это то, что скоро будет составлять всё его существо, постоянно, от одного узла к другому, пока он будет скользить по паутине Матрицы, исполняя свою великую миссию.
Но сейчас Кощей не чувствовал себя великим, его сердца колотились загнанно и заполошно, как у маленьких птичек с Аркадии, пьющих нектар в сумерках. Он спустился к воде Леты, замедлившись на склоне, и вдруг понял, что не один.
Не услышал, а почувствовал шаги за спиной, и нырнул вбок, оборачиваясь.

Кощей надеялся, что это будет Тета Сигма — потому что, очевидно, хотел бы, чтобы тот искал его и бежал за ним. И догнал бы, и выслушал бы, как его другу плохо, и, может, даже не стал бы в этот раз говорить, что это всего лишь воображение и плохой сон. В конце концов, тут совсем рядом было их место, место, где они наблюдали за затмением Пазити десять дней назад. Сейчас луна Галлифрея, нежная ночная богиня, ещё не поднялась из-за горного кряжа, но уже серебрила острые грани скал на востоке.
Только за Кощеем шёл не Тета Сигма.
— Ты, — он почти упал от удивления, неприятно подвернув ногу, запутавшуюся в траве. Тёмно-красные стебли коварно обняли за лодыжку, оставив тонкий порез, мгновенно набухший полосой крови.
Торвик ухмылялся, раскинув руки. И потянулся к Кощею снова, заставляя его наклониться и отпрыгнуть, теряя равновесие на уклоне. Он был куда выше, вымахавший за последний год и ставший ещё более цепким и аккуратным.
— Куда это ты торопишься, мелкий? — Торвик сощурился, отчего и без того противное Кощею лицо стало вовсе нечитаемым, неживым, — Мне нужен доброволец для одного дельца.
Это звучало угрожающе.

Кощей подумал, опять же, отстранённо от себя-в-теле, что именно об этом предупреждали его чувства, вот он, узел в Матрице. Сейчас случится то, что разделит его жизнь на до и после, что-то неправильное в куда большей степени, чем ранние контакты с Тетой или рассказы того, как можно незаметно вмешаться в жизни примитивных миров и избежать наказания.
Может быть, это такой способ возмездия со стороны самого Времени, верховного старого бога, за крамольные мысли.
Горячая и грубая рука всё-таки сжала его предплечье, потянула до боли. Кощей-в-теле вскрикнул.
Кощей-вне-тела попытался спрятаться в хрусталь и замереть.

Вскрик, вылетевший изо рта Кощея, раздался над рекой и мгновенно погас. Момент настал. Накрыл всё вокруг невидимым, но ощутимым куполом События, Которое Нельзя Изменить.
Страх расколол Кощея пополам, неровные края почти физически ощутимо вонзились друг в друга осколками и потянули за собой искривлённую, как отражение Пазити в быстрой речной воде, реальность, голова мотнулась почти безвольно. Он был готов упасть и принимал свою участь, не чувствуя больше боли.
А потом хватка на руке Кощея ослабла, позволив кое-как собраться воедино и сфокусировать зрение — не то умственное, отщёлкивающее секунды из прошлого в будущее, а обычное — на глазах Торвика. Они больше не были сосредоточены на жертве; они не были сосредоточены ни на чём, смотрели одновременно никуда и куда-то вглубь. С опозданием, как через слой тяжёлой воды, дошли до ушей Кощея звуки: шёпот травы, как от чьих-то торопливых шагов, тяжелое, хрипящее дыхание Торвика, силящегося что-то сказать, и ещё чьё-то, заполошное. В багряно-розовых цветах заката резко выделялись тени. Кощей вытянул руку из ослабевшей хватки врага и покачнулся на склоне, но устоял.

Торвик тоже покачнулся. Сбоку на него налетело что-то знакомое, красное, как накидка почти всех его знакомых — ещё один ученик Академии. Кощей перевёл взгляд вбок и увидел нечто новое, незнакомое — текущую по виску и щеке своего постоянного мучителя кровь, одновременно тёмную и мерцающую. Торвик медленно-медленно заваливался вбок, ноги безвольно скользили. В глазах уже сияло золотое, мягкое свечение.
Кощей понял.
Он потянулся высвобожденной рукой к тому, кто пришёл на помощь, и вместе с ним качнулся назад. Упав в красную траву, Кощей уже знал, что Тета Сигма всё-таки пошёл за ним, и волна горячей, странной радости пронзила его внутреннее пространство подобно молнии, рассыпавшись озоновыми искрами в кончиках пальцев. Он смотрел на его лицо, как будто впервые.
И ничего не мог сказать — сил хватало на одно только дыхание.

Потом до его ушей дошёл звук, невероятно мягкий и жёсткий одновременно, закончившийся всплеском воды. Этот звук заставил Кощея с силой оттолкнуться от земли и подняться на ноги, чтобы заглянуть вниз, через кромку обрыва. Он увидел грузную фигуру, почти целиком погруженную в течение реки — и он знал, что в этом месте каменные ступени продолжаются и в самой воде, где на них так легко поскользнуться. Вода покрывала голову Торвика. Во рту у Кощея пересохло, воздух влетал и вылетал с едва заметным свистом.
— Он... — Кощей облизал губы, поморщившись от прикосновения шершавого языка к ним.
Его охватила дрожь. Странная, похожая чем-то на предвкушение, но нежеланная. Чуждая этому миру, который являлся константой для всего сущего, миру наблюдателей и хранителей. Впрочем, и сам Торвик мало походил на мудрого хранителя, но об этом Кощей сейчас не думал. Пазити всё ещё не вышла из-за гряды целиком, но уже серебрила склон, выделяя светом безопасную дорожку вниз. Рядом с ней было видно, где проехался, скользя и стаскивая за собой грунт и мелкие камушки, падающий Торвик. Странно было видеть его теперь неподвижным.

— Нам надо спуститься, — сказал Кощей хрипло и поёжился, будто от холода.
Он никак не мог отвлечься от фигуры Торвика, омываемого водой Леты, перевести взгляд куда-то ещё. Смерть не существовала, не имела смысла, была ошибкой в уравнении, успешно устраненной элитой Галлифрея, к которой принадлежал он сам и его друг. Иногда Кощей гипнотизировал простых галлифрейцев и заставлял делать смешные вещи. В играх юных повелителей времени иногда кто-то портил своё тело, и после очередные ученики могли прийти уже в новом виде, получая выговор от учителя.
Но все и всегда приходили.

Последовав собственному предложению, Кощей аккуратно пошёл вниз, не спуская глаз с Торвика и мучительно ожидая, что тот попытается встать из воды. Но тело оставалось неподвижным, словно ещё один камень, укрытый намокшей красно-оранжевой накидкой. Когда Кощей подошёл, он понял, в чём дело.
Смерть всё же существовала. Поняв это окончательно и бесповоротно, он наконец смог взглянуть на Тету Сигму.
— Помоги мне, — Кощей удивился жесткости собственного голоса, но решил, что это сейчас уместно. Жесткое — значит, живое. Живое для живых.
Он намочил обувь, заходя в реку; холодная быстрая вода принялась облизывать тонкий порез, отрезвляя колючей болью.
— Надо вытащить его, — пояснил Кощей, наклоняясь.

Кощей избегал смотреть в глаза другу; это было не совсем осознанное желание, скорее чувство неправильности, зародившейся здесь, диктовало ему естественным образом ощущать себя обособленно. Или он не хотел видеть в чужих глазах отпечаток непоправимого.
Или не хотел показывать такой же отпечаток, вонзившийся осколком стекла в его собственный взгляд.
Между остальным миром и этим берегом с небольшим куском реки пролегла невидимая стена, и, чтобы пройти её, нужен был ключ.
Голос Теты был растерянным, словно камень бросал не он. Эхом раздававшийся в красноватых, медленно набегающих сумерках, он был совсем не ликующим. Впрочем, Кощей не мог упрекать друга, так как сам ощущал страх, холодивший все нервы изнутри. В горле застряло что-то щекотное и болезненное. И именно страх толкал его парадоксально разобраться во всём как следует, спуститься вниз и заглянуть Торвику в глаза. Обычно именно Тета Сигма шёл куда-то первым, и именно за эту черту учителя любили его: за смелость, за настрой и желание разбираться глубже и сильнее. Но сейчас Тета медлил. А Кощей чувствовал, что должен удостовериться и засвидетельствовать то, что они сделали.
Тета всё говорил и говорил, панически цепляясь за обрыв, как не перевернутую до конца страницу учебника. Но страница уже шелестела и двигалась.
На мгновение Кощей задумался, живо представив себе все вероятности исхода события, большая часть которых вела в оборванную темноту именно его. Варианты иной судьбы уже двигались и растворялись, сплавляясь с реальностью.
Ещё пара мгновений и их не осталось. Вселенная приняла их действия за Абсолют. Покорилась им.

С этими мыслями, одновременно самодовольными и дрожащими в страхе, юные повелители времени спускались к воде.
Кощей тяжело засопел. Он никак не мог ответить, что Торвик уже никем не станет. Преодолевать чужое упорное сопротивление было болезненно, потому что больше всего на свете хотелось оказаться не здесь и не сейчас, в половине дня до, когда можно было бы что-то поменять. Они могли бы поговорить. Тета Сигма снова болтал бы свою чепуху, отвлекающую от головной боли, или придумал бы новую игру. И Пазити не взирала бы, выйдя из-за скалы, сейчас так разочарованно.
Однако, ступив в воду и прикрыв веки, Кощей глубоко вдохнул. И сказал:
- Он умер, Тета.
Так выглядела смерть повелителя времени. Ничего сакрального, ничего возвышенного. Его регенерации не были израсходованы, Торвик не успел износить ни одно своё тело. Сейчас он казался мешком мусора, неудачником, а не тем, кто вгонял уже несколько лет Кощея в унизительный, липкий ужас. И всё-таки они принялись вытаскивать тело из прохладной воды, рискуя поскользнуться на камнях и самим распрощаться со своими собственными телами.
Кощей подсматривал исподтишка; он не хотел другого Тету Сигму. И сам не хотел становиться другим, по крайней мере, пока. Ну и им тогда точно придётся объясняться.

Тета дернулся и бросил свою часть ноши, и тогда Кощей тоже остановился, поднял свои тёмно-синие глаза, чтобы увидеть, как его друг отворачивается.
- Я могу, - сказал он осторожно. Он не мог бы злиться на чужое малодушие - он сам малодушно был готов к тому, чтобы исчезнуть, пока Торвик ещё был жив. И Тета спас его от этой участи.
Это действительно было так, объективное и субъективное сложились в понятный узор.
- Я, правда, мог бы... - начал он, но замолчал, когда его друг повернулся обратно, сосредоточенно нахмурившись. Тета Сигма больше не выглядел уязвимым. Поэтому они вытащили тело на плотную землю у берега молча, и положили на траву, теперь лицом вверх.
Тогда Кощей присел на корточки, заглядывая в мягкое, лишенное всякого выражения мокрое лицо с выпученными глазами; сбоку голова была похожа на лопнувшее птичье яйцо. В воде кровь частично смылась, но теперь медленно сочилась вновь из раны. Медленно - потому что сердца больше не выталкивали её из сосудов. Ничто в отдельности не было удивительным или неожиданным.
Всё вместе пугало Кощея до такой степени, что он прокусил себе щёку, сжав зубы, и сдавленно зашипел, сплёвывая багряное.

Тета больше не хотел смотреть. Он и сам не хотел, но продолжал вглядываться и запоминать всё новые детали.
- Они не вернут всё как было, - сказал Кощей тихо, и поймал чужую нервную, мокрую ладонь, сжал в собственной руке, пытаясь удержать на месте и самого Тету. Впервые с тех пор, как они спустились с обрыва за упавшим Торвиком, Кощей взглянул в чужие тревожные глаза.
- Он действительно умер, - это прозвучало так, словно он говорил на другом, чуждом Галлифрею языке. На языке дикарей, бросающих цветы и камни в яму к будущему скелету и выбивающих на камне грубые надписи.
- Мы не можем никому сказать. Тогда мы будем виноваты, - он говорил, всё ещё ощущая вкус крови во рту и чувствуя, как она скапливается в уголках губ.
Пазити всё ещё смотрела на них и на мертвеца, подсвечивая мокрое тело серебром. В красноватой мгле это было ужасно.
Неправильно.
Таинственно.
И ещё миллионы, триллионы слов и чувств.
- Мы должны как-то скрыть это... Чтобы его не нашли, - серьезно говорил Кощей. Он уже сжимал запястье Теты и не давал отвернуться от себя в этом ночном багрянце. Всё вокруг было кровью.
Они не могли оставить всё так.
- Мы должны поступить так, как поступают повелители времени, - сказал Кощей уже более высокомерно. Пазити подсказывала ему, превращая воды Леты в серебристые язычки света. Он высказал свою мысль и понял, что думал её всю жизнь, напрягая воображение в поисках решения, что сделать с Торвиком, чтобы тот больше никогда не мучал никого младше себя.
- Мы должны сжечь его.

Кощей ощущал себя странно. С какой-то стороны, хотелось поверить, но с другой... он коротко вздохнул, отвлекаясь от вороха ощущений, которые сложно было интерпретировать и сложить воедино в привычный порядок в голове. Сейчас не казалось, что этот порядок вообще когда-либо существовал. Кощей всё-таки выразил свою мысль в словах, пытаясь короткой фразой сказать всё и сразу, все переживания от начала до конца:
- Здесь не бывает несчастных случаев, - тревожность расползлась от его губ по воздуху и холодной кровавой росой осела на коже. Это было непогрешимо, как всё, что делали повелители времени.
Кощея в любом случае гораздо больше беспокоила другая вещь. Он изо всех сил вгляделся в лицо, в черты, во всю фигуру Теты, стоящего рядом. Сейчас мысленный оттиск дался ещё проще, чем обычно, словно внутри его разума не царил полнейший, рассыпанный хаос, скручивающийся в новые туманности, в которых вот-вот созреют новорожденные звёзды. Кощей замолчал на какое-то время - мгновения, часы или эпохи - а потом наконец выдал результат этого строгого анализа:
- Нет. Это вид, как будто... - он не произнёс "ты убил для меня". Но очень явно и ясно подумал, ничуть не стесняясь этой мысли. Фразу он завершил иначе:
- Это прекрасный вид, - слишком откровенная мысль смутила, и пришлось ещё раз уточнить, - Мне так нравится.

Кощей не стал спрашивать, что такого странного заметил Тета Сигма в нём самом, переключившись на новые слова. Ему показалось немного менее красивым, что его друг так старательно придумывает отговорки, будто уже стоит перед учителями и вот-вот получит выговор, хотя нет, выговором в этот раз им не отделаться, конечно. Их бы выгнали. Или вычеркнули из временной линии. Или... Кощей не смог придумать ничего более страшного и остановил круговорот ничем не контролируемых мыслей прежде, чем погрузился в него окончательно, оторвавшись от внешней реальности.
- Абсолютно так, - отозвался он, вернувшись взглядом к Торвику, и голос сам собой смягчился, - Это новое. Это старое. Это то, что нам нельзя было трогать, как контакт. Тебе припомнят даже тот случай с временной петлей. Так что нам придётся.
Можно было не продолжать. Но Кощей продолжил, не уверенный, что Тета согласится на предложенное решение вопроса. Однако, тот всё же согласился.

Когда их руки разъединились, это вызвало неконтролируемую дрожь в ладони, которая пробежала и выше до локтя, до плеча, разлетелась по всему телу и только тогда затихла едва заметной вибрацией. В другое время Кощей не стал бы давать этому странному ощущению столько свободы в себе, но сейчас хотелось прочувствовать всё; словно до этого он только и делал, что спал или бродил внутри самого себя, а сейчас с удивлением оглядывал картину реального мира, реального настолько, что каждая новая секунда вызывала одновременно слабую боль и острое чувство уникальности.
Как будто раньше он не знал, что это вообще значит - быть повелителем времени.
Это оказалось на грани неприятного. Что-то среднее между ножевым ранением и сжатием гиперновой звезды до состояния чёрной дыры. Противоречиво; на яркие глаза Кощея навернулись слёзы, совсем незаметные - Тета в любом случае занялся своими карманами и, повозившись, огласил свою находку.
- Будем вызывать огонь? - он нашел в себе силы улыбнуться. В конце концов, это всё ещё было прекрасно, странно и уникально. Даже если его трясло от страха, - Как... - он запнулся на мгновение, - Люди, да?
Это прозвучало провокационно. Не так, как само действие, хотя реакция была Кощею хорошо известна в теории, он бы не догадался, да и не носил с собой кучу всего на случай неожиданных экспериментов.
Тета Сигма вполне справлялся с этим сам.

- Оу, - последние слова друга прозвучали как вполне ощутимая просьба. Предложение помочь. Кощей задумался, отвлекаясь от того, что там Тета делает с марганцовкой и простыми углеводами. Он сосредоточился и потянулся мысленно к Матрице, всё ещё зыбкой после недавнего события. Нужно только схватиться за один узел, и крохотной искрой скользнуть дальше, вглубь, не задерживаясь ни на чем близком, тасуя моменты и координаты. ТАРДИС делают это иначе и гораздо экономичнее (иначе для чего они были бы нужны?), но Кощей уже достаточно хорошо ориентировался в создании темпорального купола для развития управляемых событий.
Он подумал. И развернул свою мысль вокруг себя, Торвика и Теты Сигмы, как заворачиваются в одеяло дети.

Когда Кощей открыл глаза, они уже стояли в пустыне, среди рыжеватых камней. Воздух горчил, выдавая сложный состав, и без обходных дыхательных систем это было бы некомфортно. Небо полыхнуло светло-серым, ветер пылил.
- Давай, - сказал Кощей, зябко поводя плечами, и впервые за долгое время допустил в свой голос неуверенность, совершенно искреннюю, - Я не уверен, как долго продержится такой большой купол. Надо сделать это быстро, а потом... - он не знал, что будет потом. Куда им деть то, что останется после огня? В Лету?
Но лгать Кощей сейчас не смог бы, как не мог даже лукавить. Он сжал кулаки и постарался довериться своим чувствам и своему другу. В конце концов, Тета Сигма сделал для него не просто что-то запрещенное и опасное.
Он сделал то, что даже невозможно было бы вообразить.

Он старался не отвлекаться и, как будто этот жест мог как-то помочь сосредоточиться или придать сил, раскинул руки и растопырил пальцы в стороны. Атмосфера на планете явно не располагала к уютному пребыванию, но Кощей вдохнул (чисто инстинктивная попытка успокоиться) воздух и уловил в осевшем на языке привкусе взвесь метана и другой простой органики. Да, огонь здесь поддерживать легко.
Он вяло улыбнулся; с того момента, как тело Торвика замерло, погруженное в воду Леты, это не было его прежней улыбкой - немного самодовольной, малость мечтательной, а иногда и азартной. Лицо вообще не слушалось команд разума и ощущалось прилипшей к костям и мышцам пленкой.
Кощей не стал отвечать на вопрос Теты, но ответ сам собой вспыхнул в его голове: без него его другу не пришлось бы никого убивать и теперь сжигать.
Без него не было бы этого вечера.
Без него всё было бы нормально и безоблачно, как долгие галлифрейские дни, наполненные светом двух солнц. Кощей поморщился, не сумев понять, от чего закружилась голова: от очередного слоя осознания своей вины или поддержания купола, накладывающего один мир на изнанку другого.

Он наблюдал чужой эксперимент отстраненно, будто это очередное домашнее задание.
Недавно они смеялись над неожиданно низкой оценкой Кощея. Боруса не оценил повествования о том, что юный повелитель времени решил посмотреть, что будут делать подопечные создания (внешне существа напоминали голых землекопов), если удалить из их маленького мирка питьевую воду. Эффект, впрочем, оказался интересным, когда эти, казавшиеся разумными, создания начали убивать друг друга.
- Они выпили кровь своих товарищей, - неуверенно сказал тогда Кощей.
- Товарищей?
- Нет, не совсем, - он вспоминал слово очень долго, а оно никак не приходило на ум, так что пришлось основательно закопаться в термины, - Детей. Они убили своих детей, чтобы напиться. Поэтому я стёр их.
Не просто стёр, если говорить совсем откровенно, но Кощей терпеть не мог признавать неудачи. Он не сделал так, чтобы этих существ совсем не стало и не откатил их временное поле к началу. Он оставил их в покое, так и не вернув воду, просто захлопнул дверь в их мир, предоставив разбираться дальше без его участия.
Может быть, было правильно, что теперь Кощей сам ощущает привкус крови во рту. Что он будет делать с самим собой?

А потом он ощутил, как время заскользило, будто змея, вперед по барханам, заставив пыль обтекать фигуры двух повелителей времени с неправдоподобной скоростью. Он чувствовал на зубах скрип взломанных минут, прыгающих вокруг мелкими песчинками, только здесь, в пределах купола. Словно сейчас уже над ними кто-то ставит эксперимент и может в любой момент забрать солнце или съесть живьём. Или оставить навсегда.
Лучше бы оставил.
Кощей и Тета тогда придумают, что им делать; они всегда могут выкрутиться.
- Что? - Кощей вернулся от воспоминания в "сейчас" и резко взглянул на Тету, который активно возился с сахаром.
- Что мы будем...? - он остановился на середине вопроса. Его друг спешно начал двигаться, будто отвечая на этот не заданный до конца вопрос. Из под чужой подошвы потянуло дымом. Всё казалось почти беззвучным, небо вспыхивало и искрилось.

- ...ок восемь часов, - расслышал Кощей через звон в ушах, и напрягся.
Он мог это сделать сам, внутри собственноручно проделанного точечного перехода из одного мира в другой, с большим изяществом, чем и без того утомившийся Тета Сигма.
- Сорок восемь часов, да? - он наконец смог улыбнуться по-настоящему, разгоняя часы вскачь, понукая их и подхлестывая кнутом своей воли. Для всего в своем маленьком шаре безграничной власти.
Вкус крови усилился.
По лицу, кажется, что-то потекло.
Тело Торвика сперва чадило, потом загорелось, после обуглилось. Провалилось само в себя. Дым иссяк.
Купол хрустнул, точно скорлупа хрустального яйца, и они неожиданно вернулись в красное. Кощей осел на траву, глядя на всё то, что осталось от ученика Академии, такого же, как они с Тетой.
- Теперь надо... - он говорил тихо, но голос всё равно сорвался и пропал в тихом, сладковатом воздухе Галлифрея.

Он смотрел полусонным взглядом, скорее читая по губам друга и угадывая слова, чем слыша его голос. В ушах звенело каким-то отдалённым колокольным звоном, и от этого окружающий привычный мир казался нереальным, словно всё ещё происходило не здесь и не сейчас. Кощей сглотнул и поморщился, мотая головой, как будто хотел избавиться от наваждения, но тот странный, незримый гул лишь усиливался. К горлу подступали, как тошнота, объяснения, вспенивались где-то внутри него, но тут же лопались пузырями.
Ему казалось очевидным: ведь Тета сделал гораздо больше, чем банальные игры со временем и пространством. И сделанное им не распалось, вернувшись к своему началу, а навсегда закрепилось во времени. Так, как будто Тета... на самом деле его повелитель. Уже сейчас, без всякой зубрежки и экзаменов.
Где-то в самой глубине, под слоями черного и красного, всколыхнулась зависть и острое чувство собственной недостаточности, потому что он-то, Кощей, разве сможет сделать что-то по-настоящему важное, по-настоящему огромное в этом мире? Он не стал озвучивать свои мысли, но где-то внутри всё это тлело, поднимаясь клубами глухого жара, который согревал его, как тревожные нотки заботы и участия в каждом движении друга. Когда Тета упомянул кровь, Кощей вздрогнул и машинально коснулся своего лица.

На мгновение он застыл, задумчиво глядя на багровые отпечатки на пальцах, словно стараясь вспомнить, откуда они. Потом медленно прикрыл глаза, позволив волнам лёгкого возбуждения накрыть его с головой. Вместо угрызений совести или сожалений пришло острое осознание: теперь мысли Теты Сигмы полностью принадлежали ему. Всё остальное, что так занимало друга – Торвик, учителя, будущее, даже впервые увиденная (и причиненная ими другому такому же галлифрейцу) смерть – всё это отступило, едва касаясь их реальности. По коже пробежала едва заметная дрожь.
— Я не жалею, — тихо произнёс Кощей, прижавшись щекой к тёплому плечу Теты. Его дыхание было сбивчивым, словно после долгого бега, но он чувствовал себя по-настоящему живым. Их разделяла лишь тонкая полоска воздуха, наполненная хрупким теплом. Прохладный ветер Галлифрея пробежался по росистой траве, но Кощей не почувствовал холода. Напротив, он ощущал только тот тонкий уют, который создавался их присутствием рядом друг с другом. Не было нужды углубляться в ментальный контакт, чтобы уловить чувства Теты — поверхностные мысли и эмоции переплетались так же естественно, как дыхание.
— И не хочу, чтобы время шло, — тихо проговорил Кощей, медленно повернув голову, не убирая её с плеча Теты. В его движениях было что-то почти томное, как если бы любое резкое действие могло разорвать ту тонкую ткань момента, в котором они оказались, выбросив обоих обратно в грубую реальность. Его пальцы неуверенно коснулись веснушчатой щеки друга, и, казалось, на мгновение всё совсем замерло. Однако почти сразу в светло-синем взгляде мелькнуло беспокойство. Он замер на секунду, а затем быстро убрал руку.
— Прости, — сказал Кощей, его голос дрожал, как тонкая струна, натянутая до предела, — Я забыл... — Его пальцы, испачканные красным, прижались к губам, язык быстро собрал загустевшую кровь. Потом он аккуратно стер след с лица Теты.
— Осталось выбросить это, — добавил Кощей ещё тише, чем раньше, по-прежнему не отрывая взгляда от чужих глаз, — И тогда мы будем свободны.
Но, произнеся это, он вдруг понял, что меньше всего на свете желал бы, чтобы Тета согласился прямо сейчас перейти к финальному пункту избавления от останков. Сама мысль о том, что его друг поднимется и нарушит этот миг, разорвав невидимую связь между ними, пробудила в нём странную тревогу. И момент, прижавший их друг к другу так непривычно тесно, стал вдруг казаться ещё более хрупким, какими бывают кристаллы сложных молекул, готовые в любой момент распасться.