Я так этого хотела. Так ждала. Чтобы весь небесный свод обрушился всей своей тяжестью на мои плечи. Чтобы на том поле битвы оказался кто угодно, кто угодно - именно я сама...
Но мир не рухнул. Он лишь застыл, покрылся тонкой коркой льда, сквозь нее каждый звук доносится словно из-под удушающей глубины. И вся твоя скорбь - веревкой да самым тяжелым камнем на шее.
Говорят, что горе - это бушующая стихия, как пожар, наводнение или шторм.
Ложь.
Истинное горе - абсолютная и звенящая тишина в опустевшем доме, где еще вчера раздавался смех Фрэнка или мягкие шаги Алисы.

Я помню, как за окном догорал закат, окрашивая тяжелые портьеры в цвет запекшейся крови, когда в камине вспыхнуло изумрудное пламя. Аврорат. Короткие, встревоженные, но рубленные фразы. Лечебница Святого Мунго. Пятый этаж. Палата для душевнобольных.

Я не заплакала. У Лонгботтомов вообще не принято плакать, когда нужно действовать. Я лишь поправила воротник дорожной мантии и сжала ридикюль так крепко, что костяшки пальцев побелели до оттенка слоновой кости. А в голове, словно заезженная пластинка, крутится одно и тоже, одно и тоже.
Это ошибка. Фрэнк - лучший хит-визард своей группы. Алиса - необычайно стойкий кремень. Они не могли... - отказывается верить мой разум.

Но они смогли. Вернее, с ними смогли.

В коридорах больницы - сплошная стерильность, безнадежность и какая-то странная освежающая примесь, которая угодливо пытается скрыть горький запах разложения человеческой личности. Каждый мой шаг отдается в висках тяжелым молотом. Я ступаю мимо суетящихся волшебников в лимонных мантиях, мимо портретов, что провожают меня скорбным взглядом, и кажется мне, что все вокруг - затянувшийся кошмар, а я ступаю по дну мертвого озера.
В палате же время останавливается насовсем...

Мой сын. Мой любимый мальчик. Мой гордый, сильный Фрэнк. Живой! Он живой! Лежит на больничной кровати, глядит в пустоту безразличными глазами. В них нет теперь даже боли, только бесконечная зияющая пустота, какая бывает лишь в заброшенных домах с выбитыми окнами.
И Алиса... Отныне и навсегда - сломанная фарфоровая кукла. Та самая Алиса, которая на семейных ужинах так заразительно смеялась, так беззаветно любила маленького Невилла, в любую беду и невзгоду оставалась самой заботливой матерью, самой лучшей женой...

Подхожу к нему ближе. Касаюсь холодной и безвольной руки.
- Фрэнк? - осторожно шепчу, - Фрэнки, посмотри на меня. Это мама...

Но он не моргнул. Он даже не вздрогнул. Что-то внутри меня обрывается с сухим и болезненным хрустом. Мой сын умер... Его тело дышит, его сердце бьется, а вот самого Фрэнка здесь больше нет. Его вытравили, уничтожили, извели Непростительным заклинанием, пока не оставили лишь выгоревшую изнутри оболочку.

И перед глазами бессмысленно-яркими красками вспыхнуло лето. Всего-то несколько месяцев назад. Мы сидели на летней ротонде, Фрэнк - только что с дежурства, уставший, но торжествующий - они схватили одного из Пожирателей. Алиса вынесла на подносе чай и домашнее печенье, а маленький Невилл неуклюже ползал по траве, пытаясь поймать за лапу садового гнома. Фрэнк подхватил сына на руки, подбросил высоко в воздух и рассмеялся: "Смотри, мама, он растет настоящим гриффиндорцем! Весь в Лонгботтомов!" Алиса улыбалась, поправляя выбившийся локон, и в лучах закатного солнца ее лицо казалось таким сияющим...

Теперь воспоминания обжигают меня, словно каленым железом.
Невилл... мой бедный, несчастный внук... Теперь он - сирота при живых родителях. Он будет расти, будет видеть эти пустые оболочки, будет разговаривать с ними, в слабой надежде на один-единственный взгляд.
А я не смогу даже заплакать. Я должна стать для него отцом и матерью, защитой и крепостью. У меня нет ни малейшего права на слабость. У меня нет права даже на траур.

Выхожу из палаты, чувствуя, как по венам разливается черная, густая ненависть. У ненависти есть отвратительные жуткие лица и конкретные имена.
Белластрикс.
Крауч-младший.
Братья Лестрейндж.
Это сделали они. Они забрали будущее у моих детей и лишили детства моего внука.

И тут я вижу ее...
Она стоит у окна в конце коридора. Высокая, статная, с копной темных волос. Мое сердце на мгновение пропускает удар, а рука тянется к палочке.
То самое лицо. Тяжелые веки, высокие скулы, надменный изгиб губ.
Беллатрикс? Здесь?!

Я делаю шаг, и ярость моя готова снести и уничтожить все вокруг, как опасная снежная лавина. Я готова убить ее прямо здесь, на глазах у целителей, и плевать я хотела на последствия, Визенгамот, на Азкабан... Но когда она поворачивается на гулкий звук моих шагов, я замираю.

В ее глазах нет того обезумевшего торжества хладнокровной убийцы. Нет ни ярости, ни фанатичной преданности извращенным и исковерканным идеалам. Только печаль, тихая и глубокая, тяжкий крест и небывалая обреченность. Андромеда Тонкс, та, кто предпочла семейное счастье и любовь чистоте крови. Та, чье имя давным-давно выжгли с гобелена Блэков, а с ним - ее израненную часть души.

Но какая значение имеет это для меня теперь, когда проклятая кровь Блэков притаилась буквально во всех ее чертах, в каждом слове и в каждом жесте? Даже сейчас, в малейшем повороте головы, я вижу ту обезумевшую тварь, которая пытала моего сына до тех пор, пока он не лишился рассудка. И сходство сестер - настолько ошеломляющее, настолько кощунственное в стенах лечебницы, что я ощущаю злобное бессилие и подступающую тошноту.

Что она здесь забыла? Неужели хочет выразить соболезнование? Или решила воочию убедиться в злодеяниях своей сестры? Испытать сострадание, когда сострадание от Блэков - чистейший яд, опасный для всего живого в магическом благородном сообществе.

Выпрямляюсь в весь свой рост. Замираю как древняя скала, о которую разбиваются самые бушующие волны. Пристально смотрю на нее, не отводя глаз: не на женщину, рискнувшую всем ради магглорожденного мужа. На отражение чудовища и самой опасной твари.
Нет во мне больше спокойствия, нет понимания и мудрости.
Только сталь и горечь, горечь и сталь.

- Не приближайтесь, - мой голос тихий, но взрезает воздух, словно самый острый ритуальный кинжал, - Даже не смейте произносить их имена!
Я вижу, как она вздрогнула, вижу, как болезненная тень пробежала по ее лицу. Но мне мало. Я хочу, чтобы она почувствовала хотя бы крупицу той боли, которая теперь сжимает мое сердце, с которой я буду коротать все отведенные дни и просыпаться каждую ночь.
Незачем искать оправдания в ее глазах - нипочем не найду.

- Вы можете менять имена, миссис Тонкс, можете выходить замуж за кого угодно и рожать детей, которых уже не наречете именем звезд. Вы можете надеть на себя маску добродетели и сочувствия. Но когда я смотрю на вас... Да что я! Весь мир будет видеть только одно. Ту, кто направил Круциатус в сердце моего сына. Кровь - это не вода, Андромеда. Это самая позорная печать. Ваша сестра вырвала душу из Фрэнка и Алисы. И сколько бы вы не бежали из своего дома, вы несете в себе свое проклятое наследие. И мой внук... Невилл будет расти без родителей. Потому что ваша сестра - чудовище.

Отредактировано Augusta Longbottom (2026-01-10 15:18:23)

Ее голос - тихий, надломленный, почти покорный, должен непременно вызвать у меня хотя бы каплю сочувствия. В любой другой день, в любой другой жизни я, возможно, оценила бы эту благородную готовность принять вину. Но не сегодня, когда воздух буквально пропитан запахом безумия и затихающего эха криков моего сына.

Ее слова - лишь пустой шелест сухих листьев под башмаками.
Если бы я могла...
- Какое дешевое и бесполезное милосердие. Какое истинно блэковское высокомерие, считать, что само Время обязано сделать перед вами реверанс  потому, что вы изволили раскаяться. И как самонадеянно, Андромеда. Это самое "все" нужно было делать тогда, когда ваша сестра еще не начала уничтожать невинные души тех, кто встал у нее на пути, когда вы еще делили с ней одну детскую и могли задушить эту тьму в зародыше - словом, делом, пусть даже смертельным ядом. А что сейчас? Сейчас ваше это уже не стоит и ломаного кната. Ничто не вернет Фрэнку его ясный взгляд. Ничто не заставит Алису снова узнать собственного сына.

Но самый холодный и смертельный яд, что непременно должен сорваться с моих губ, внезапно застревает в горле, превращается в сухой и колючий ком. Ее покорность никогда не усмирит мой, но сделает любую ярость ничтожной и бессмысленной.

И я так хочу развернуться. Я обязана уйти, сохранив остатки достоинства, унести свою скорбь туда, где ее не будут осквернять сочувственные взгляды Блэков. Вот только ноги наливаются свинцом. Ридикюль в руке становится невыносимо тяжелым - там, внутри, среди флаконов с сердечными каплями, лежит нелепая детская игрушка, которую Невилл впихнул мне в ладонь перед самым камином.
"Папе..." - пролепетал он, еще не зная, что нет у него больше папы. Только пустая и бессмысленная оболочка.

А мир перед глазами опасно плывет. Лампы больничные пульсируют слишком ярко, лимонные мантии целителей вдалеке сливаются в одно невыносимое пятно. Я чувствую, как на лбу выступает холодный пот.

Мерлин, почему здесь?
Почему перед ней?
Где мне взять сил?

Судорожно хватаюсь пальцами за набалдашник трости, но рука соскальзывает. Я пошатнулась всего на дюйм, на едва заметное мгновение. А уже вынуждена опереться свободной рукой о холодную, бездушную стену, чтобы просто не рухнуть на проклятый ледяной кафель.

- Не нужно... - выдыхаю я, заметив ее мимолетное движение и заботливый инстинктивный порыв. - Не смейте мне помогать.

Прижимаюсь плечом к стене и дышу тяжело. Моя маска безупречной леди Лонгботтом насквозь осыпается пеплом. Что с меня взять? Я теперь старая, изломанная женщина, которая знать не знает, как вернуться в дом, где ее ждет внук-сирота.
- Вы помните то Рождество, Андромеда? - спрашиваю я, не силясь и понять, для чего и зачем. - Алиса рассказывала мне о нем. Она говорила о вас с такой теплотой, какой и по отношению к родным не всегда встретишь. Она сказала: "Мама, Андромеде некуда идти. Ей так страшно, хоть она и Блэк".

А теперь лишь выжженная земля.
Бесконечный вопрос.
Что в ее растерянных глазах, что в моем растревоженном сердце.

- Она в вас верила. Верила, что вы - другая. Она шептала вам, что все будет хорошо. А теперь... Те же самые руки, той же самой крови, что и ваша, превратили ее жизнь в бесконечный кошмар.

Лукавлю даже самой себе. Это не жизнь.
Смерть была бы куда желаннее и куда предпочтительнее, что для меня, что для моих дорогих детей...

- У вас тоже есть дочь. Метаморф. Дитя, которое может менять свое лицо по щелчку пальцев. Какая горькая ирония... А мой внук? Невилл навсегда останется прежним. Сиротой при живых родителях. Ваша дочь меняет цвет волос ради забавы. А Фрэнк и Алиса навсегда застыли в пережитом ужасе.

Гордость мне велит уйти, покинуть немедля эти стены невыносимой печали и скорби.
А скорбь делает напрочь беспомощной, безутешной и слабой.

- Вы ведь так хотели что-то сделать, Андромеда. Ну же. Вот я, Августа Лонгботтом, стою перед вами, и не могу даже ступить к камину. Не могу вернуться к собственному внуку и рассказать, отчего мама не прочитает ему сегодня сказку на ночь. Может быть, вы расскажете, как мне теперь вынести этот тяжкий крест?

Секунда, другая, третья...
Время не может больше размеренно течь, давно уже не может.
Только капать - густо, вязко, как темная и тяжелая кровь из незатянутой раны.
Мне можно ожидать теперь чего угодно: и ответной аристократической гордости, и тихой попытки защитить ту, кого вынашивала мать в одной утробе. Да или хотя бы самых обыкновенных жалостливых слез. Слезы - это же всегда так просто. проще всего ими откупиться от чужого невыносимого горя, к коему ты, пусть даже и того на самом деле не желая, оказался вдруг причастным.

Но Андромеда не плачет.
Лишь выдавливает свои емкие и отрывистые признания, и каждое из ее осторожных слов обрушивается перед нами, словно наточенная гильотина. Пелена застилает мои выцветшие глаза, но я все же смотрю на нее в упор и впервые ловлю себя на страшной, кощунственной мысли: передо мной совсем не Беллатрикс. Эту женщину Блэки выжгли до пепла из своей семьи, да только из проклятой своей породы так просто не сведешь. Пусть даже в ее глазах - самый первородный и леденящий страх, мне и самой бы задушить его в момент, за последние-то несколько часов, да безуспешно...
Но чего ей нынче бояться?
Собственного будущего?
Или за будущее ребенка, который не виноват совершенно в той злополучной крови, что течет в его жилах.

И ее робким, откровенным признанием начисто дыхание сводит, из-под ног опора выбивается, больно с этого, больнее, чем, может быть, от любого Непростительного. Прощения она не просит, потому как знает лучше меня самой - его нет. Но отчего-то стоит теперь на краю все той же бездны, в которую столкнули и меня.

Пальцы мои судорожно сжимают набалдашник трости, холод есть и холод, вот только должного отрезвления он уже не приносит. Единственная твердыня в умирающем мире - больничная стена за моим плечом. Не глупо ли? А даже если и так - оно нынче правильнее всего: любых слов, объятий, фальшивых утешений, от которых только и знай, что воротит наизнанку.

Не различаю лицемерных полутонов. Делю целый мир разве что на черное и белое. На Лонгботтомов и Блэков. На верность и предательство.
Не посметь бы мне принимать никакую помощь - только я на протянутую руку обопрусь, в сей же час предам память Фрэнка. Предам его бедную Алису.
Но тело... Мое дряхлое, изломанное горем тело, а за минувшую ночь постаревшее еще на несколько жизней, теперь уже не подчиняется гордости. Скорбь выедает меня изнутри, оставила, подобно самой скверной подруге, лишь хрупкую и сухую раму.
Шагну сама - тут же рухну на ледяной кафель, прямо под ноги целителям в лимонных мантиях. Это и будет моим окончательным позорным поражением.
Не пристало такого Лонгботтомам...

И я медленно, со скрипящим и протяжным трудом отрываю плечо от стены, но столь тяжко дается этот шаг, будто бы несу на себе каменную глыбу, а то и весь рухнувший небосвод - но для моего осиротевшего внука такое не грешит теперь против истины.
- Хорошо. До камина так до камина... - я пройду этот путь, пусть даже голос мой кажется совсем чужим, прискорбно треснутым, как старое зеркало на чердаке. - Весьма короткое расстояние. Всего-то несколько шагов по прямой. И целая пропасть, которую не перешагнуть.

Трость, привычно звучащая как поступь самой судьбы, жалобно скрипит размеренным стуком костыля. Колено предательски подламывается - что-то мне упасть в упор не дает, даже когда равновесие потеряно, даже когда ридикюль с резиновой уточкой Невилла, тяжело меня бьет по бедру.
Мне только теперь и остается, что снова замереть. Пусть старческие пальцы дрожат так сильно, что прятать их приходится в складках дорожной мантии. Не приблизиться мне самой, но и уйти - невозможно.

- Вы правы, миссис Тонкс. Я не прошу у вас советов. И у вас действительно нет права их давать. Но если вы... если действительно помните ту добрую Алису... Того милейшего Фрэнка... если в вашей память осталось хотя бы что-то...

Удушающий сухой ком, словно самое горькое из зелий... Удушающая глубина больничного коридора... Все лишает моих последних сил, все душит горло и изнутри взрезает вены...

- Не позволяйте своей дочери стать такой, как ваша сестра. Выжгите из нее эту кровь. Сделайте все, что только сможете. Потому что если однажды... если однажды ваш ребенок посмотрит на этот мир так же, как Беллатрикс смотрела на моего сына... Клянусь всем святым, что у меня осталось, я найду в себе силы подняться даже из могилы.

И замолкаю. Тяжело дышу, судорожно хватая воздух. Я о помощи не прошу, но больше не гоню ее прочь.

- Каминный зал внизу... Если вам достаточно увиденного, то пойдемте. Только прошу, не нужно молчать так, словно вы уже похоронили себя вместе со мной. Вас дома тоже ждет дитя, Андромеда. Нам обеим нужно как-то выйти из этого здания.