Эти полгода Анри ходит на цыпочках, большую часть времени прижимая ладонь к левой стороне лба.
Эти полгода – худшие в его жизни. Он содрогается от чужих мимолетных высказываний, как от брошенных в него камней. Эти камни всегда попадают точно в висок, оставляя незаметные для посторонних людей вмятины на нём и в нём, в самом ядре его личности. Анри пропускает школу; никто дома, кроме Марии, всё равно не замечает. мамы так часто нет дома, почти всё время. А тот, кто дома бывает... Блэк не уверен, что знал своего отца ранее. Этот косматый, иногда ворчащий и демонстрирующий клыки, но понятный зверь был лишь оболочкой, под которой скрывается ужас.
Безликое, постоянно меняющее цвет и очертания, непознаваемое чудовище размером с мир. Дыра во вселенной, скроенная точно по форме человека. Эта дыра стонет, плачет, царапает сама себя и грызет камни, по которым ползет к вершине, с которой непременно скатится. У десятилетнего ребенка нет подходящих слов, чтобы описать это, его сравнения слишком простые, остроугольные и наивные, чтобы описать этот страх жизни. Желание стереть всё ошибочное из неё.
А ошибочное в ней – всё. И он, Анри Блэк, одна из этих ошибок, которые надо вычеркнуть из тетради.

В заброшенном доме на окраине города, достаточно далеко от квартиры, в которую Анри нужно возвращаться, чтобы не вызывать подозрений, хотя бы вечером, в подвале есть тихое место, укромная нора. Там нет случайных мыслей прохожих, нет навязчивых мелодий, напеваемых другими людьми, нет мерзких фантазий и депрессивного самоуничижения.
Мальчик перетащил туда старый, выброшенный кем-то матрас, укрыл дырявым пледом в крупную красно-синюю клетку, сделал подобие люстры из ручного фонаря с динамо-машиной для подзарядки. Здесь несколько книг из библиотеки, печенье и бутылка воды.
Анри может жить здесь днём и, действительно, чувствовать себя собой, а не кем-то. Он часто спит только здесь, прямо в школьное время, потому что спать дома слишком страшно.

Сны из черепных коробок сестры и отца, а иногда и матери, перетекают в него и начинают клубиться, перемешиваясь. Сны соседей часто примешиваются к этому коктейлю. Если бы Анри спал в этот момент (а он иногда срывается на дрему, так что в курсе, что будет), он потерял бы возможность отличать эти кошмары от реальности. Он бы начал верить в них.
Он знает, что сосед думает время от времени о своей приемной дочери, долговязой рыжей девочке на два года старше Анри. Он также знает, что на деле тот никогда не поднимал на неё ни руку, ни... что бы это ни было. Мысль, хоть и оформлена, не превращается в действие сразу. Его собственный отец несколько раз смотрел на люстру, примеривая, сколько килограммов она может выдержать, если на неё повесить крупную тушу.
Один из этих раз был окрашен в шутку.
И всё-таки он еще жив. Не стёр с лица земли ни одну из своих досадных ошибок, от которых мечтает избавиться, откатив время назад. Насколько это "пока"?
Анри не знает.

Он не хочет знать и то, что знает. Он устал просить, чтобы это бесконечное мерзкое радио с недетскими каналами в его голове отключили печатью, и больше не просит вообще ни о чем. Немного воды. Тихий подвал, чтобы поспать. Это всё, что нужно. Может быть, ему стоит перебраться в этот дом под снос навсегда. Если однажды его действительно начнут сносить и завалят выходы камнями, одной ошибкой в жизни отца станет меньше.
И всё же, когда время переваливает за полдень, Блэк просыпается и, выбравшись из своего убежища, долго отряхивается. Сегодня на улице не так уж много людей, и если очень сосредоточиться на том, чтобы дойти до дома, можно игнорировать проносящиеся мимо в машинах потоки. Это, кстати, одни из лучших – человек, сидящий за рулём, часто думает о практических вещах вроде светофора или включения поворотника, гораздо больше, чем о случившихся с ним несправедливостях. Хотя это и не всегда так, но за полгода Анри выучил основы, и теперь ему нравятся люди, увлеченные делом. Бабуля, живущая через дверь от его дома, редко когда думает о чем-то кроме ряда петель, которые набирает на спицах в полудреме во дворике.
Он заворачивает за угол, отходя от дороги и готовится нырнуть в очередной двор, проскочив закуток с мусорными баками, но останавливается. Знакомая, удушающая мысль, усиленная в десятки раз относительно обычного состояния.
– Когда отметка "жалкое существо" достигла нового рекорда?
Это так громко, что Анри не уверен, был ли вопрос задан вслух. Он замирает на полушаге. Отец отвечает себе сам, явно не зная о его присутствии, кричит в глубине себя, и этот внутренний крик накатывает на на Анри, словно грязная волна, погружая в зеленоватую муть. Он с трудом удерживается на ногах, ему всего десять лет, в этом возрасте нельзя купаться в море без присмотра старших.

Смерть. Искусство. Смерть. Перформанс.

Это театр. Это искренне. Это пафос. Это природа вещей, природа и животная потребность, ослепляющая горечь и бьющаяся в венах густая грязная кровь. Анри зажимает ладонью рот и нос, уползая, пятясь, прячась, уходя дальше, туда, где его ментальное пространство не будет атаковано этими мыслями. Он задыхается.
он НЕ БУДЕТ ИЗВИНЯТЬСЯ

Анри не нужны извинения. Он не хочет знать, в каком унижающем положении его отец хочет видеть его мать. Эта картинка, возникшая в чужом мозгу между заливающей асфальт кровью, брызнувшей с несуществующим ударом сверху, и разбросанным по кухне пирожкам, которые вчера испекла Мария, почти заставляет его заплакать. Анри убегает, обходит дом с другой стороны и бежит домой. Даже в ужасе он знает дорогу и идёт туда, петляя в знакомых улицах.
Дома тихо, вещи не разбросаны. Почти все соседи тоже на работе, так что внутри Блэка только навязчивая песенка с радио, напеваемая как раз рыжей девочкой. Она сетует, что волосы слишком завились от влаги, но это светлая печаль. Под выпуклой стеклянной крышкой на кухне еще есть несколько пирожков, которыми мальчик давится, обедая. Он надеется, что Адриан не собирается идти домой.

Что он так занят всем тем, что думает и делает, что не появится дома еще очень долго.  Может быть, вообще не вспомнит, куда идёт, когда окончательно стемнеет. Может быть, он заночует прямо там, где рычал и плакал, опрокидывая в себя содержимое бутылки.
Но дверной звонок неумолим.
Как и урчащая ярость, запускающая в мысли Анри когти за несколько секунд до того, как он начинает звучать. Ярость не направлена на дверь, квартиру, своего сына или ещё кого-то. Она свернута вовнутрь и жжёт душу Адриана, как алкоголь до этого обжигал горло. Вот, что это такое. Анри замирает, как кролик, услышавший крик орла где-то высоко вверху.
У него дрожат руки.

У него в горле бьётся пульс. Это простая реакция на угрозу и ожидание ужаса. Но он всё равно ползет к двери и медленно поворачивает замок, сразу отходя на несколько шагов. Прячется в полумраке коридора, в котором не включал свет. Он смотрит на отца, вваливающегося в квартиру, расширенными зрачками. Их взгляды пересекаются, одинаково измученные.
– Я ничего не знаю, – быстро проговаривает Анри задушенным тоном, делая ещё один шаг назад.

Прихожая наполняется грохотом. В момент глухого удара чужого плеча о стену, Анри отшатывается еще дальше, протягивая руку к одной из дверей, желая спрятаться – но слишком напуганный, чтобы упускать отца из вида хоть на мгновение. Он даже не моргает.
Уловив мысль Адриана, мальчик переводит взгляд на мгновение на его карман, а потом обратно на лицо, за лицо – в мозг. Мысли там сменяют одна другую в странном вихре, неправдоподобно прыгают, позвякивают.
Ключи тоже звякают, упав на пол, и от этого звона – и направленного в свою сторону жеста – Анри наконец-то зажмуривается. Каждый раз, когда отец даёт самому себе мысленную пощечину уничижения, он тоже дергается, как настоящего удара. Головокружение и ватная слабость в ногах дополняют картину сами собой, отец и сын оба еле держатся на ногах, хоть и по разным причинам.
– Что?...  Это мне?
Даже несмотря на то, что Анри уловил эту мысль до того, как она стала словами, он всё равно удивлен и на мгновение забывает опасаться, привлеченный подарком. Но это длится не больше секунды, а потом возвращается осознание, и дрогнувшая ладонь не поднимается навстречу предложенному подношению. Подарок ли это вообще, или взятка, призванная нормализовать момент ненормальности? Он ощущает смутный подвох, не умея назвать его и пользуясь теми словами, что Адриан прокручивает в собственной голове.
На его изможденном лице проявляется, как на фото полароида, резкая улыбка, искажая черты.
Анри хмурится, силясь угадать, какой ответ будет принят менее болезненно, и из-за того, как долго он думает, не пытаясь забрать предложенное подношение, всё становится только хуже.
Адриан начинает кричать, двигаясь к нему прямо на коленях.
Это больше не взрослый человек, это снова чудовище, разгрызающее само себя, чьи мысли вопят в агонии. Адский хор голосов, скачущие ноты истерики, зияющая дверь, из-за которой (Анри это уже улавливает, расплываясь сознанием) ближайшие соседи задумываются над происходящим в семье Блэков. Одна из соседок уже прильнула к узкой щели приоткрытой двери на улицу ухом, не рискуя снять цепочку.
Он колеблется, делая ещё и ещё шаги от отца, слишком маленькие, чтобы расстояние между ними увеличивалось. Нет, оно сокращается, чудовище истекает слезами, блестящими даже в полумраке, пока Анри не понимает, что его вот вот схватят или за руку, или за щиколотку.
– Нет, нет, подожди! – он бы взвизгнул, как испуганный кролик, но от всего, что навалилось на десятилетнего маленького человека, почти полностью теряет голос и едва слышно шепчет, загнанно дыша. Кажется, сердцебиение громче его ответа.
– Прекрати! – говорит он, дрожа, и обращается ко всем этим тварям, засевшим в голове отца, хватает своей слабой рукой чужой воротник, содрогаясь от ужаса, и треплет, крича всё ещё шепотом, – Прекратите! Замолчите, вы... вы... вы всё придумали...
Анри десять лет, и он не должен объяснять взрослому человеку, что делать с панической атакой. Да и, признаться, он не может, сам находясь на грани того же состояния. Он смотрит за спину отца, боком обходя его.
– Не думай! Не думай так! И вообще не... – просит он уже в полный голос, – Всё не так!
Они там, за дверями и стенами, тоже не знают, что творится у Блэков, только слышат (и то обрывочно) – и остальное фантазируют сами, придумывают ситуации одна хуже другой, а ведь он даже старался забыть, что та самая любопытная соседка мечтала, чтобы квартира напротив опустела в результате какого-нибудь, например, случайного возгорания. Сейчас всё, что он помнит и знает, и образы из отцовской головы и соседских давят на него, заставляя всхлипывать. Он не может обойти занявшего собой коридор Адриана, оттолкнуть его или заставить перестать думать о самых абсурдных вариантах своей смерти, только выхватывает из чужих ослабевших пальцев злополучное яйцо и бросает об пол, тщетно пытаясь привлечь его внимание.
– Это не она! – со всем рвущимся из горла плачем в конце концов выпаливает Анри, сжимая кулаки, – Это всё ты!

Паника царит над ними, сгущаясь ощутимой тучей где-то в районе люстры.
Закричав, Анри тут же зажимает себе рот обеими руками, с ужасом глядя на отца и ожидая его реакции. Отчаяние сквозит в них обоих, перетекает из одного в другого и обратно, по замкнутой петле, которая затягивается всё сильнее. Мальчик чувствует это удушающее объятие, шумно вдыхая через нос, пока взрослый перед ним переживает свой собственный катарсис.
Нечто рациональное начинает просматриваться сквозь слои налипшей, как грязная свалявшаяся шерсть, чудовищности. Момент просветления, глаз бури в самом центре урагана, где царит мертвый штиль. Но это кажется лишь мгновением, потому что, когда Анри с трудом отлепляет намокшие ладони от своих губ, отец думает уже другое.
Его внимание полностью сосредоточено на сыне, и от этого взгляд младшего Блэка мечется, избегая пересечения, но непременно наталкиваясь на него. Он сделал что-то непоправимое, не так ли? Конечно, чтобы всё было в порядке, стоило принять его подарок, стоило собраться и удержать игрушку, которую Анри еще даже не видел, в кулаке, переждать прилив, задержав дыхание, и снова оказаться на поверхности. Но сейчас выхода нет, он сжат чужим вниманием со всех сторон, будто тисками.

Давай всё переиграем?

Он дергает головой в почти оформленном кивке, замершем на середине движения. Разве можно переиграть то, что уже случилось? Всё то, что отец думал и что Анри слышал, теперь застыло под потолком и скоро снова прольется на него дождём. Мысли так материальны, что мальчик чувствует их шевеление покрывшейся мурашками кожей. Как прикосновение оскаленных зубов перед укусом. Он почти видит этого бультерьера, и снова ощущает, что Адриан находит свои кошмары эстетически красивыми.
Кровь в его воображении такого же оттенка, как помада мамы... Анри снова зажмуривается изо всех сил, до боли в глазах, надеясь, что так сможет изгнать образ, заменив его на разноцветные абстракции. А отец уже рассуждает о другом, резко возвращаясь к осознанию своего положения в мире. Физического положения - на полу, в неудобной позе, с открытой настежь дверью. Его голос становится привычным и внятным, а мысли перестают скакать бешеными зайцами.

Анри недоверчиво хлопает глазами, не в силах решить парадокс своим детским разумом. Минуту назад это был кошмар, ужас во плоти, расплывающееся нечто, пожирающее себя заживо, но пластинку перевернули, и какофония сменилась нежной мелодией. Однако, он уже не может верить этому, как не мог верить до конца сказанным ранее словам. Это тоже игра, как всё предыдущее представление.
Однако, Анри знает правила этой, и знает, какую роль должен играть и что отвечать на вопросы. Поэтому дальше младший Блэк становится смелее, не пытаясь спрятаться от нового контакта. Кому не будет приятно быть героем в чужих глазах, даже если эту мысль скоро унесет потоком новых разочарований?
- Х..хорошо? - он успевает даже сделать шаг навстречу. А потом Адриан поворачивается и вспыхивает (буквально, его сын не может оторвать взгляда от натурально трескучего огня, который видно из-за спины отца на мгновение), рявкая на незнакомца. Это так похоже на защиту и заботу, в которые тоже хочется верить, несмотря ни на что.
А после шум улицы немного стихает - внешний, по крайней мере - замок проворачивается и... они остаются наедине. Анри поспешно поднимает то, что бросил ранее, ощупывая предмет на наличие повреждений. Там внутри игрушка и символ примирения. Там внутри что-то, похожее на надежду на нормальность.
- Ты... правда купил это мне? - спрашивает Анри, немного хмурясь и снова глядя на отца снизу вверх. Будто ищет новые фальшивые нотки в знакомой песне и одновременно очень не хочет найти их.