Итак, он умер. Всегда думал, что это произойдёт героически: под залп пушек, с бутылкой рома в одной руке и шпагой в другой, а в финале непременно аплодисменты, пальба из всех стволов и как минимум три пары женских губ, желающих попрощаться с капитаном. Вместо этого его поцеловала дочь губернатора, а потом приковала к мачте собственного корабля, чтобы Кракен мог спокойно его сожрать. Это, знаете ли, обесценивает весь романтический флёр пиратской смерти. Элизабет Свонн, чёрт бы её побрал.
А потом была темнота. А потом — свет. Но не тот, к которому привык глаз пирата, видавший солёные рассветы и тусклые огни портовых таверн. Этот свет был белым. Бесконечным. Беспощадным. Сундук Дэйви Джонса.
Джек Воробей открыл глаза и понял: он не в аду, не в раю и даже не в дешёвом кабаке на Тортуге. Он стоял посреди белой пустыни. Соль под ногами хрустела, как сухари в старом матросском мешке. Неба не было. Имелась белизна. Горизонта не было. Тоже белизна. Воды не было, и это хуже всего. Пират без моря не пират. Это просто очень странно одетый человек, который бродит по соли и беседует сам с собой.
А беседовать в Сундуке Дэйви Джонса приходилось много. Ибо других собеседников не водилось. Ну, почти. Водились галлюцинации. Тысячи Джека Воробья. Пьяных, трезвых, дерзких, трусливых, молодых, старых, с двумя ногами и с одной, с треуголкой и без. Они сидели на соляных дюнах, свесив ноги, и комментировали его жизнь. Хуже любых сплетников, ведь у каждого была его собственная физиономия.
— Хорош же ты, капитан, — сказал один Джек, самый противный, жующий яблоко. — Продал душу Дэйви Джонсу, чтобы поднять корабль. А корабль у тебя украли. Дважды.
— Это был заём, — огрызнулся настоящий Джек. — Я собирался вернуть долг. Когда-нибудь.
— Никогда, — добавил второй Джек, сидевший на корточках и чертивший на соли карту. — И ещё ты проиграл Барбоссе в кости. Хотя у тебя даже костей не было. Ты проиграл в игру, в которую не играл.
— Это называется дипломатия, — процедил Джек.
— А Элизабет? — встрял третий Джек, самый ехидный. — Поцеловала и приковала. Классика. Ты бы ещё цветочки ей подарил перед тем, как она тебя на съедение кальмару отправила.
— Она была… убедительна, — Джек запнулся. — И у неё имелись очень убедительные губы.
Четвёртый Джек, который вообще молчал и только точил шпагу, поднял голову и изрёк одно слово:
— Болван.
Джек пнул соль. Поднялось белое облако. Галлюцинации рассыпались, но ненадолго. В Сундуке время текло как старый ром из разбитой бутылки, лежащей на боку на палубе — то быстро, то ни капли. Джек ходил, сидел, ложился, вставал, пытался вспомнить молитвы, потом пытался вспомнить песни, потом осознал, что не помнит ни того, ни другого, зато отлично помнит, сколько денег он должен в каждом порту Карибского моря. Это оказалось его личным чистилищем: бесконечность, соль и долговая расписка перед каждым трактирщиком от Ямайки до Тортуги.
Он начал свыкаться с голосами. Они стали почти родными. Джек знал, кто из галлюцинаций скажет гадость, а кто просто покажет пальцем и засмеётся. Он даже затевал с ними споры с привлечением морского права и личного обаяния. И это был первый звоночек того, что капитан «Чёрной Жемчужины», гроза семи морей и вечный должник, потихоньку сходит с ума.
А потом, в очередной раз подняв глаза на горизонт, он увидел нечто, отчего все галлюцинации разом замолчали.
По соли плыла «Чёрная Жемчужина».
Она двигалась медленно, величественно, разрезая белую пустыню, как настоящий корабль разрезает волны. Чёрные паруса были надуты, хотя ветра не существовало. Штурвал вращался сам собой. Нос с резной фигурой смотрел прямо на Джека. Корабль шёл к нему. Или ему просто казалось? В Сундуке трудно было отличить реальное от выдуманного.
Джек протёр глаза. Потом ущипнул себя. Потом плюнул под ноги. Соль осталась солью. А «Жемчужина» приближалась.
— Ну и ладно, — сказал Джек сам себе. — Если мне суждено сойти с ума, я сделаю это на своей палубе.
Он рванул к кораблю. Бежал по соли, скользил, падал, вставал, снова бежал. Шляпа съехала набок, но он не останавливался. «Жемчужина» тем временем поравнялась с ним и замедлила ход. С борта свисал канат. Тот самый, который Джек когда-то завязал узлом, который никто не мог развязать, включая его самого. Джек подпрыгнул, ухватился, подтянулся и перевалился через фальшборт.
Он упал на палубу. Лицом в соль. Но палуба была настоящей. Дерево, смола, скрип — всё на месте. Он поцеловал доски, затем сплюнул соль. Потом встал, отряхнулся, подошёл к штурвалу, положил на него руки.
— Дома, — прошептал он. — Я дома.
«Жемчужина» вздрогнула, развернулась и поплыла дальше. Джек не знал, куда она его везёт. Может, в никуда. Может, в ещё большую белизну. Может, просто кружила по Сундуку, дразня его надеждой. Но он стоял у штурвала и улыбался. Потому что даже в мире мёртвых быть капитаном «Чёрной Жемчужины» — лучше, чем быть королём где-нибудь ещё.
А потом соль под килем начала таять. Белизна — меркнуть. Появились оттенки серого, потом синего, потом вдруг хлынул свет — настоящий, солнечный, тёплый. Джек зажмурился. Когда он открыл глаза, «Жемчужина» плыла в сторону воды. А впереди был берег.
«Чёрная Жемчужина» мягко сошла в воду. А Джек спустился в воду и вскоре ступил на твёрдую землю. Ноги его дрожали, то ли от долгого плавания по соли, то ли от радости, а может они всегда дрожали. Он огляделся. Берег как берег. Песок, ракушки. Солнце пекло.
И вдруг он увидел их. Команду. Гиббс, Коттон с попугаем, Марти, тот парень, который всегда чешет левую ногу перед штормом, и ещё с десяток знакомых рож. Они стояли в двадцати шагах и пялились на него. Как на привидение. Что, в общем-то, соответствовало истине.
А рядом с ними стояли Уилл Тёрнер. Весь из себя героический, с мечом, с серьёзным лицом, будто родился с этим выражением. И Элизабет Свонн. Та самая Элизабет.
Джек посмотрел на неё. Она посмотрела на него. В её глазах читалось что-то вроде вины. Или сожаления. А может ей надоело делить гальюн со всеми этими головорезами. Кто этих женщин поймет? Джек решил разобраться с этим позже. Сначала следовало узнать главное.
Он подошёл к команде. Не спеша. С достоинством. С той лёгкой качающейся походкой, по которой его было несложно узнать. Гиббс сделал шаг вперёд, открыл рот, но ничего не сказал, ибо Джек поднял руку.
— Не надо, Гиббс. Я знаю. Я выгляжу потрясающе. Даже смерть не смогла меня испортить.
— Капитан… — начал Гиббс.
— Тише. Я сейчас скажу что-нибудь очень трогательное о том, как я по вам скучал. Но сперва ответьте мне честно, глядя в глаза, которые только что видели бесконечную соляную пустыню и с десяток моих собственных галлюцинаций.
Он обвёл всех взглядом. Команда замерла.
— Вы что, спасать меня пришли? — спросил Джек.
Тишина.
— Потому что если да — я тронут. Серьёзно. Сейчас сердце вспомнит только как биться, и я сделаю вид, что не помню, как вы стояли и смотрели, пока меня жрал Кракен. Ну? Говорите. Соскучились что ли?
Гиббс кашлянул.
— Капитан, мы… ну, пришли вас вытащить. Из Сундука. Элизабет сказала, что это единственный способ…
— Элизабет сказала, — перебил Джек, поворачиваясь к ней. — Та самая Элизабет, которая меня сюда отправила. Замечательная логика. Убить, а потом воскресить, чтобы убить ещё раз. Так, ладно. Я вполне вероятно, что жив. Почти счастлив. Я даже готов не держать зла на тех, кто меня предал. Но у меня есть одно маленькое «но»…
Он не договорил. Потому что из-за спин команды, хромая, вышел он. Гектор Барбосса. С ухмылкой, которая, казалось, пережила и его смерть, и воскрешение, и, чёрт возьми, самого Дэйви Джонса. Он остановился в двух шагах от Джека, посмотрел на него сверху вниз (потому что был выше, и это особенно обидно) и сказал голосом, от которого у нормальных людей мурашки бегут по спине и возникает желание закопаться в песок:
— Это мой корабль.
Попугай Коттона поперхнулся. Уилл положил руку на шпагу. Элизабет сделала шаг назад.
Джек замер. Потом медленно снял шляпу, подул внутрь, протёр её рукавом, надел обратно. Поправил. Сделал глубокий вдох.
— Гектор, — сказал он, и в голосе его не было злости — только усталое веселье человека, который только что пережил смерть и теперь готов смеяться над чем угодно. — Гектор, дружище. Ты когда-нибудь задумывался, почему «Чёрная Жемчужина» до сих пор не утонула?
Барбосса не ответил. Джек продолжил, чуть наклонив голову:
— Потому что у неё хороший капитан. Не отличный, нет — просто хороший. И этот хороший капитан только что приплыл из Сундука Дэйви Джонса. По соли. На этом самом корабле. А ты, Гектор, ты в это время… что? Ждал на берегу? Яблоко ел? Ой, прости, яблока у тебя нет. Ну, короче, стоял и смотрел.
Он снова посмотрел на Барбоссу, и в глазах его заплясали чертики.
— Слушай, Гектор. Давай без драм. Ты хочешь корабль — я понимаю. Красивый корабль. Я бы тоже хотел, будь я на твоём месте. Но есть одна проблема: я уже на нём. И я к нему привык. И он ко мне привык.
Он подмигнул команде.
— Так что я предлагаю следующее. Ты не говоришь, что это твой корабль. Я не говорю, что ты старый хромой осьминог. И мы оба делаем вид, что этого неловкого разговора не было. Идёт?
Джек оглядел команду.
— Что ж, кто хочет домой — живо на корабль. Остальным —  прекрасных кошмаров в этом удивительно приятно месте, —  Воробей поморщился, вспоминая о всех проведенных здесь часах, днях, а может годах.
«Чёрная Жемчужина» меж тем тихо покачивалась на волнах, и даже небо, кажется, стало чуть синее.