- Абернати? - разумеется, ни этому одинокому оклику, ни последовавшему за ним вежливому стуку в дверь не удалось по-настоящему нарушить безразличный покой наполовину заброшенного жилища.

Незваная гостья замерла у закрытой двери, крепче сжимая левой ладонью ручку небольшого чемоданчика, где прятались ее самые драгоценные вещи - эксклюзивная косметика, блестки и всякие побрякушки, по цене которых в Двенадцатом в прошлые времена можно было бы приобрести такой же дом. Прямо под мышкой она держала огромный сверток, из которого торчали несколько крупных павлиньих перьев и края каких-то ярких тканей разнообразных цветов, вроде ярко-розового, изумрудного и  золотисто-серо-буро-малинового в крапинку. У ее ног стояла еще одна увесистого вида сумка, так что оставалось только недоумевать, какие еще сюрпризы там могли скрываться и как ей одной удалось все это дотащить от вокзала, не привлекая лишнего внимания.

На фоне весьма блеклой обстановки Двенадцатого дистрикта наряд женщины выглядел вызывающе: сливовое платье с широкими плечами, высокие перчатки цвета шампанского и крошечная фантазийная шляпка в виде цветка с вуалью, чуть прикрывавшей заметно припудренное лицо с аккуратно подведенными глазами и темно-вишневыми губами. По меркам Капитолия, вполне возможно, она постаралась выглядеть сдержано и скромно, собираясь сюда. Но "скромно" и "сдержанно" в случае Эффи Тринкет - а это, как можно догадаться, была именно она - понятия весьма относительные.

В этом году у нее не было ни единой причины покидать Капитолий в середине лета. А уж тем более тащиться куда-то в даль на поезде, причем на этот раз даже без камер, без всякого сценария или плана, без заранее подобранного гардероба, без охраны и без прочих фанфар. Но чем ближе становилось четвертое июля, тем сильнее ее тянуло туда - в Двенадцатый. Как будто за годы своей карьеры, неизменно связанной с трибутами оттуда, она и сама в каком-то смысле стала его частью.

Мысль, безусловно, абсурдная сама по себе. Ничего общего у привыкшей к легкой жизни капитолийки с людьми из дистриктов быть по определению не могло - и все же, она держала с ними связь. "Не веди себя как чужая," - велел ей при расставании Хеймитч, и она послушалась. Исправно писала ему, а иногда и Пите тоже. Вот только с наступлением лета письма стали сильно реже и короче. Но если в случае ее молодого "протеже" причина молчания была ясна и радостна, то состояние Абернати внушало нехорошие опасения.

Сперва Эффи не планировала заявляться прямо к нему домой, да еще и в такую дату. Но проклятая привычка, видимо, свела ее с ума. С возрастающим ужасом она ловила себя на том, как ей не хватало того возбуждения, что она испытывала перед Жатвой. Не хватало всех этих трудностей и хлопот, а главное - не хватало людей, с которыми вместе она проходила подготовительный этап игр. Нет, Эффи никогда не была азартна или кровожадна, а впоследствии даже вполне искренне примкнула к тем, кто боролся за прекращения Игр. Однако невозможно было отрицать, что лично для нее в них нашлось что-то очень настоящее, какие-то окончательность и неподдельность, которые ей так и не удалось отыскать больше нигде в своей жизни.

С тех пор, как сопротивление милостиво "пощадило" ее, Эффи тоже стала определенного рода символом. Она воплощала в себе образ тех жителей Капитолия, что готовы были признать свои ошибки и, зачастую оправдав их собственной глупостью, присягнуть на верность уже новому режиму. Именно поэтому, пожалуй, Койн так хотела, чтобы Эффи стояла где-то у нее за спиной во врема казни Сноу. Под взглядом камер. Это было метафорой участия и одобрения со стороны тех, кто в прошлом сами играли активную роль во многом из того, за что уничтожали теперь свергнутого тирана.

И в этом смысле Эффи была по-прежнему нужна. Нужна ничуть не меньше, чем во времена игр. Ее статус знаменитости и ее своеобразный опыт могли бы даже стать основой для нового головокружительного начала, но увы... Эффи больше не чувствовала в себе способности "играть". Она всегда глубоко понимала символизм публичного жертвоприношения на Жатве, хорошо чувствовала дух непрекращающихся соревнований на арене и, конечно, способна была разглядеть особую эстетику в борьбе против всего этого... Но вот все, пришедшее этому на смену, от нее ускользало. Политика, холодная и лицемерная, не питала ее вдохновение. К тому же, это все было дело будущего, а Эффи слишком застряла в прошлом. Настолько, что никакие попытки сохранить свежесть и актуальнось уже не могли это исправить.

Именно поэтому буквально в последние дни июня и совершенно спонтанно были куплены билеты. Эффи кое-как собралась, наспех отменила все свои планы на ближайшие пару недель - и направилась в Двенадцатый дистрикт. Благо, теперь там хотя бы чаще останавливались регулярные поезда. То, что она доберется до места как раз утром четвертого числа, она поняла только в поезде. К тому времени отступать было уже поздно.

В день, когда солнце не взошло над Жатвой, Эффи оказалась единственной, кто сошел на станции в Двенадцатом. Навещать это место, а уж тем более селиться там до сих пор было маловато желающих. Немногочисленные пассажиры поезда оглядывались и шептались, провожая взглядами знакомый многим силуэт женщины, облаченный в яркие тряпки, пока она как обычно невозмутимо и деловито шествовала к выходу.

Чудом почти не пострадавший при бомбежках перрон был совершенно пуст. Дворец Правосудия с обваленной крышей, по-прежнему мрачно возвышался, но теперь не над соседними постройками, а над их руинами. Эту часть города явно было некому, да и незачем восстанавливать. И вряд ли на это найдутся желание и ресурсы в ближайшие годы. Внутренне содрогаясь, давя в себе воспоминания о прошедших тут церемониях и то и дело спотыкаясь на обломках, Эффи постаралась как можно быстрее преодолеть эту часть пути.

Дорога к Деревне Победителей сильно изменилась, но ноги будто несли Эффи сами собой. Ей показалось, что путь занял не меньше часа, но наверняка это было лишь от усталости и страха. Меньше всего ей хотелось встретить кого-нибудь из поселенцев, кто не знаком ей и кому она знакома слишком хорошо. Для посланницы Жатвы в первый день без Жатвы такая встреча могла бы закончиться весьма неприятно. Но ей повезло, и она добралась без происшествий.

Деревня победителей почти не пострадала, только была порядком заброшена. Эффи нарочно постаралась держаться как можно дальше от домов, любой из которых могли занять новые и непредсказуемые люди. А в особенности она хотела избежать пока что Китнисс и Питы. Каким бы сильным ни был соблазн взглянуть на них издалека, она отлично осознавала, что они заметили бы ее куда раньше, чем она их... и тогда ей пришлось бы задержаться надолго. Но к счастью, молодые люди были, видимо, сильно заняты чем-то более интересным, и ей снова удалось проскользнуть незамеченной. Зато Эффи показалось, что она слышала запах свежего хлеба, выдававший их присутствие неподалеку. И этим она утешилась.

Дом Хеймитча, на первый взгляд, почти не изменился, но при этом совершенно не выглядел так, будто хозяин вернулся туда. Несколько раз она попыталась постучаться и позвать его, но все безрезультатно. Тогда, в приступе досады, она просто дернула ручку и потянула на себя...

...и неожиданно дверь распахнулась. В растерянности Эффи шагнула внутрь и прикрыла дверь за собой, поставив прямо у нее свои вещи. Она ожидала, что поиски в доме займут какое-то время, но обнаружила Хеймитча почти сразу.

Он спал прямо в кресле у камина не слишком далеко от входа. В глаза мгновенно бросилось небритое, осунувшееся лицо, в нос ударил запах выпивки, а при виде ножа в одной руке и бутылки в другой внутри неприятно кольнуло. Слов не было. Эффи подошла ближе и выдернула у него из рук сперва пустую бутылку, а потом и оружие, с отвращением убрав их в сторону. И только потом она решилась прикоснуться к нему.

- Эй, Абернати..? Хеймитч..?

Пальцы в шелковой, надушенной теплым ароматом мускуса перчатке осторожно коснулись его плеча, чуть задев край засаленного воротника и немытые волосы. Ноздри мужчины дернулись, словно слишком острый и экзотический запах его побеспокоил. Но все же он не проснулся, а единственным ответом на ее попытку дозваться был резкий и громкий взрыв храпа, к тому же несущий отчетливую вонь перегара.

Эффи тотчас в отвращении отпрянула. И как ей только в голову пришло приехать? Немыслимо. Чудовищная, непростительная ошибка. Ей следовало бы немедленно развернуться и бежать отсюда...

И она действительно рванулась было к двери, но тут услышала какой-то отчаянный, полузадушенный писк. Эффи нерешительно пошла на звук и разглядела: у печки в старой, полуприкрытой каким-то тряпьем шляпе слабо трепыхался так и не сумевший полностью выбраться из яйца гусенок. Видимо, недостаток влаги сделал скорлупу слишком трудным препятствием для этого крошечного существа, часть ее сильно прилипла к перышкам и самому новорожденному было никак не справиться с этой бедой.

Сердце Эффи сжалось. Ей было жаль эту маленькую жизнь, столько времени росшую во тьме и боровшуюся за освобождение, чтобы в последний момент не найти сил пробиться в новый мир. Сколько их таких? Не перечесть.

Но она не знала, что делать. Понятия не имела, как помочь. Поэтому она осторожно подхватила несчастного гусенка вместе с его бывшим домом, что превратился теперь для него скорее в капкан, и второй раз, уже намного решительнее подошла к Хеймитчу и потрясла его за плечо.

- Эй, Абернати! Просыпайся же! Нужна твоя помощь!