...он наговаривает, дырявя наволочку вылезающими из черепа клыками, ибо — увы, всё потому, что он в самом деле обращённый. Кто-то выбросил его человеческую кожу в камин, пока он бродил во сне, и ему уже никогда не вернуться домой.

Тут она снова демонстративно смеется и закатывает глаза, думая о том, что Доктор как раз вознамерился о чем-то просить. Скорее всего, это будет что-то умопомрачительно глупое, например, помочь его «невинным». Или что-то убийственно сентиментальное, вроде того чтобы «не забывать все, чему он ее пытался научить».

Московский вокзал, зеркальный Ленинградскому, был совершенно нейтрален с точки зрения обычного человека, но с изнанки, на первом слое сумрака, совершенно зарос мхом. Синий паразит создавал причудливые арки, сталактиты и колонны.

...башни закручивались спиралями, будто кто-то нарочно запутал перспективу. Мосты изгибались в воздухе петлями, соединяя башни так, что в глазах начинало рябить, если смотреть на них слишком долго. Ворота были ничем иным, как огромной арка с вырезанными геометрическими узорами, от которых запросто могла закружиться голова.

Но среди них находится один, знакомый Белиалу почерк — изящная линия, блестящая светом загорающегося над Землей Обетованной утра, невидимого с этой стороны атлантики.

Пить врачи запрещали. Они вообще говорили в основном лишь на языке запретов, капельниц и редкой безобидной лжи. Сьюзан им не возражала. Она не настаивала, чтобы ей говорили правду. Зачем? Правда была некрасива как серо-коричневые больничные стены. Тошнотворна как постоянный привкус крови во рту. Неотвратима как смерть.

Пропажа без вести — это такое мягкое определение для того, что случилось с Питером Винсентом. Джерри хихикает.
— Сумасшедший шоумен и его фанат, пффф. Хотя с какой-то стороны... Что ты думаешь? Это было твое последнее появление в кадре, не пропусти!

Число одиночек: его не выбирают, чтобы понравиться, его выбирают, когда уже плевать на одобрение. Семнадцать — это не ставка на удачу, это ставка на себя, на разрыв с прежней формой и готовность принять последствия.

Это была симфония, сошедшая с ума. Виолончели разума, разрывающиеся на струнах мигрени. Флейты данных, захлебывающиеся ядовитым искажением. И барабаны. Всегда эти проклятые барабаны — но не ровный, навязчивый ритм сковельских передач, а хаотичная, судорожная дробь агонии. Она билась в такт этой дроби. Она была ею.

...он тоже двинулся, как на невидимой привязи, не в силах махнуть рукой на странную вязкость её слов, в которых невозможно найти опору.

Он мог позволить себе эту дерзкую, последнюю вольность, этот акт абсолютного самоуправства, потому что платил за него единственной валютой, которая у него оставалась. Расплата была неотвратимой, но и единоличной. Он унесет все последствия с собой в небытие.