Когда парадокс откатывается во всей своей разрушительной мощи, стирая созданное им за год, Мастер не паникует. Когда сияющий улыбкой капитан Джек Харкнесс ловит его в примыкающем к рубке коридоре и подталкивает обратно, спрашивая у помолодевшего Доктора, что делать с пленником, он тоже практически расслаблен, считая секунды, до которых никому теперь нет дела. Но вот когда Люси, его усталая, издерганная десятками ментальных манипуляций Люси не может найти в себе сил поднять пистолет, это действительно страшно.
Мастер слышит крик, и лишь спустя пару мгновений осознает, что это его вопль, что-то среднее между яростью, понуканием и жестоким разочарованием. Его жена, имеющая полное моральное право убить его, бросает ствол второй раз, и тогда уже его забирают окончательно, видимо, проникнувшись словами Доктора о том, что тот должен...

Как же он это сказал вот только что?

...остепениться. Вот какое слово он использовал. Это простое слово пронзает Мастера острее, чем холодный металл наручников, врезающийся в его запястья. Он едва держится, дрожа всем телом, пока Доктор продолжает говорить, словно не замечая трещин, образующихся в его собеседнике.

Всё закончилось. Никто сегодня больше не умрёт.

Доктор произносит это с тоном такой уверенности, как будто всё можно было бы исправить одним словом, одним обещанием. И продолжает дальше нести свою восторженную чушь, хотя Мастер не слышит всего — барабаны снова нарастают, их ритм усиливается, отзываясь где-то в глубине сознания, как бешеный пульс на грани взрыва. Каждый удар словно вырывает его из реальности, утаскивает назад, в ту тёмную, бесконечную пропасть, из которой нет выхода. Доносящийся сквозь эту пустоту голос туманен и отдалён, лишённый смысла. Всё это настолько неправильно. Это не должно было так закончиться, не по его плану, ни по одному из тех блестящих, многоуровневых планов, которые он строил больше двух лет.
Мастер чувствует, как его злые, жестокие глаза наливаются слезами — неумолимыми, непролитыми, как будто он снова мальчишка, которому меньше ста лет, и он снова в Академии. Он помнит эти ехидные, осуждающие взгляды, когда не мог сосредоточиться ни на чём из-за бесконечного ритма в голове. Но тогда рядом был Тета — тот, кто не издевался, кто был другом. Или хотя бы тем, кого он мог назвать равным.
А теперь... Доктор тянет его, парализованного не столько наручниками, сколько этой несправедливостью. Сколько раз Мастер проходил по этим коридорам, окрашенным в его цвета, за год? Сколько раз он слышал это гудение, видел эти медные панели, казавшиеся ему такими чуждыми и далекими от его идеалов, всё, что надо изменить и переплавить под себя? Но ТАРДИС не принадлежала ему. Она всегда была только Доктора.

Мысль об очередной победе своего старого друга и извечного врага разрывает Мастера обидой. Сколько работы насмарку.

Но он больше не может сосредоточиться на этом. Всё сливается в одну бесконечную череду боли и утрат. И даже когда он оказывается в выделенной Доктором комнате — в каком-то глухом углу ТАРДИС, как можно дальше, так, чтобы нельзя было слышать её живое горящее сердце — он чувствует эту пустоту. Доктор оставил его снова, наверняка сказав что-нибудь милое и беззубое напоследок, но главное, что оставил. Наручники всё ещё холодят запястья таймлорда, как напоминание о цепях куда менее осязаемых, но более крепких.
Три с четвертью часа, игнорируя это неудобство, он бессильно катается по жесткому полу, ударяясь о него затылком, боками, каждое движение приносит боль, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что внутри.
Потом Мастер снимает надоевшие браслеты — три движения, десять секунд. Это даже не требует усилий. Всё, что удерживало его здесь — это не железо, а другой, невидимый узел, который затягивался сильнее с каждым годом. Узел, что был завязан ещё в Академии, когда они впервые встретились. Таймлорд прислушивается, и тишина обрушивается на него.
Теперь, даже сквозь барабаны, Мастер чувствует что-то новое.

Они больше не в Лондоне. И не где-то ещё.

ТАРДИС предоставляет Мастеру все удобства без унизительных просьб с его стороны. Туалет, ванная, небольшой гардероб с чистой, но раздражающе простой одеждой, как будто его достоинство можно было подкупить комфортом. Даже что-то, напоминающее кухонный остров, занимает пространство в углу комнаты. Мягкий свет, льющийся с потолка, удерживает его в этом странном состоянии — ни сна, ни бодрствования. Этот свет раздражает и одновременно успокаивает, погружает в полусон, где границы между временем и реальностью стираются. Здесь нет времени, ни его линейного хода, ни привычных ритмов. Только его внутренний хронометр — и тот ведёт себя, как и он сам: безумно, непредсказуемо, бесполезно. Он не знает, сколько дней прошло, не может сказать, что реальнее — его бессмысленные попытки контролировать себя или всё, что окружает его.
В первые три дня, если это действительно три дня, Мастер ждёт. Ждёт, что Доктор наконец придёт, откроет дверь, скажет что-нибудь с тем своим сочувствием, от которого сводит зубы, и начнёт очередную свою душеспасительную речь. Мастер готовится к этому, почти жаждет этой встречи — чтобы напасть, чтобы снова разрушить что-то важное, чтобы сделать больно. Он тихо передвигается по комнате, как дикая кошка, готовя ловушки у двери и стараясь не оставлять следов. Внутри кипит злоба, напряжение вытягивает нервы до предела, и каждый шорох заставляет его резко оборачиваться, готовясь к схватке. Но Доктор не приходит.

Бессмысленную неделю спустя Мастер хватается за каждую мелочь: ножи с кухни, инструменты из ванной, даже язычок от ремня — всё, что может помочь ему взломать замок на этой чертовой двери. Он почти одержим новой сложной задачей, обжигая пальцы и обдирая кожу, но каждый инструмент и каждый намек на разрушение бесследно исчезает. Он догадывается, что это делает ТАРДИС, заботясь о нем или о себе в своей прелестной манере. Тогда несколько внутренних часов он тратит на разрушения. В ход идут стулья, стол, кровать — всё, что под рукой. Он разбивает мебель с дикой, необузданной яростью, швыряет обломки по всей комнате, но когда он просыпается в следующий раз, всё снова целое. ТАРДИС починила это, как будто насмехаясь над его попытками вырваться.
Барабаны снова нарастают. Они рвутся сквозь его череп, их ритм становится невыносимым. Мастер кричит, надрывается, требует, чтобы они замолчали. Чтобы они заткнулись, хоть на минуту. И когда тишина наконец приходит, она пугает его сильнее. Она окутывает его сдавливающим холодом. Мастер включает душ, чтобы хоть как-то заглушить её, слушает, как вода бьёт по кафелю. Это монотонное перестукивание становится его единственной компанией. И вот, он уже стоит под водой, холодные струи обжигают кожу, и в какой-то момент он смотрит на кафельные стены. Как красиво смотрелся бы его раскрошенный череп на этих плитках, думает Мастер. Эта мысль завораживает его. Он открывает шкафчик в ванной — и там нет ни одной бритвы. ТАРДИС всё предусмотрела и защищает: не ради него, естественно, а ради Доктора.
Зеркало.
Мастер разбивает его, и осколки отражают изломанное лицо, исказившееся от внутренней боли. Он подбирает один из осколков, медленно проводит пальцем по краю, ощущая, как острое стекло режет кожу, но не наносит глубоких ран. Мастер думает о том, как легко было бы... Но в следующий момент он снова просыпается, и зеркало уже целое. Всё снова как новенькое. Всё, кроме него.
В этой ясной тишине мысли плывут, едва удерживаясь вместе. Доктор не навещал его всё это время. Мастер не знает, сколько прошло — дни, недели, месяцы? Что с Доктором? Может, он умер. Или, может быть, просто забыл. Забыл, как это делал всегда.
Доктор всегда идёт вперёд, думает Мастер, его лицо искривляется в безумной улыбке. Он начинает смеяться. Смех становится всё громче, отчаяннее, он гремит в комнате, как эхо. Семнадцать с половиной минут он смеётся, пока ему не становится дурно от тревоги, которая подкрадывается, наполняет его, давит изнутри. Смех обрывается, и вместо него приходит чувство тошноты, а потом и оно испаряется. Мастер решительно подходит к двери, его руки подрагивают, но он тянется к ручке, крепко сжимает её и — она поворачивается.

Он находит Доктора в консольной, всего облепленного проводами. Таймлорд сидит, погружённый в работу, его лицо сосредоточенно, напряжённо из-за невозможности привести ТАРДИС в норму после вмешательства Мастера. Доктор что-то бурчит себе под нос, яростно пытаясь зацепить очередной провод, явно уже который раз за сегодня. Мастер демонстративно игнорирует попытки общения, выяснив, впрочем, что временная ловушка растянула несколько часов, которые пережил Доктор, пытаясь починить свою прелестную старушку, почти на месяц для него. Этого понимания оказывается достаточно, чтобы Мастер молчал.

Он стоит, наблюдая, как Доктор пытается подключить одну из систем, которая, судя по слабо мерцающим огонькам на панели, отказывается сотрудничать. Мастер, привыкший наслаждаться слабостью других, в этот раз не чувствует привычного злорадства. Слова, которые прежде так легко сорвались бы с его языка, вдруг теряют вес. Они проскальзывают в его голове — ехидные комментарии касательно того, как "величайший ум Галлифрея" не может справиться с простой механикой.
- Слова перестали иметь смысл, - он бормочет это несвязно, а затем пожимает плечами и уходит обратно в лабиринт, надеясь найти свою комнату, закрыться в ней и снова потерять месяц или другой. Однако, время больше не скачет, будто присмирело и устало.

Доктор приходит за ним, пытаясь оттереть какой-то тряпкой руки. Он выглядит усталым, но не обескураженным.
— Мне бы не помешала помощь, — Доктор говорит это мягко, но в его голосе всё равно слышатся нотки того тягучего предложения мира, которого Мастер не может вынести. Как же он ненавидит этот тон, этот вечный, непоколебимый оптимизм, эту уверенность, что всё ещё можно исправить.
— Чтобы направить ТАРДИС куда-нибудь, где мы могли бы выйти и прогуляться. Если, конечно, ты не хочешь ещё подрейфовать во временном вихре.
Мастер ощущает, как внутри него поднимается старое, хорошо знакомое раздражение. Доктор говорит так, будто всё это — всего лишь небольшое приключение, как будто их вековая вражда — всего лишь незначительное недоразумение. Мастер жаждет огрызнуться, сорвать маску спокойствия с лица Доктора, но эта жажда притуплена и обессилена. Он отворачивается на секунду, словно оттягивая момент, но не выдерживает:
— Я не твой компаньон, — срывается с его губ.

На следующий день они пьют чай в английской гостиной. Воздух пропитан лёгким ароматом бергамота, но для Мастера этот момент — лишь очередное напоминание о его положении. Почти вся ТАРДИС оказывается доступной, как он выяснил чуть раньше утром, её бесконечные коридоры и комнаты раскрыты для него, и всё это до боли не похоже на заключение, но, тем не менее, является им.
Свобода без свободы.
От лицемерности ситуации сводит зубы. Каждый уголок этой живой машины, каждый мягкий свет, льющийся из невидимых источников, кажется насмешкой. Мастер сжимает чашку так крепко, что горячий фарфор обжигает ладонь, а затем, не выдержав, с силой швыряет её об стену. Глухой удар, звон осколков, разлетающихся по полу. Доктор молча смотрит, но ничего не говорит. Мастер выходит, не бросив ни слова, погружаясь в свои мысли.

Он идёт по коридорам, сжимая кулаки, пока не оказывается в библиотеке. Полумрак, запах старых книг, их истёртые кожаные обложки, хранящие в себе истории веков - всё, что успел собрать Доктор. Мастер берёт первую попавшуюся книгу с полки, сборник земных сонетов. Незнакомые строки текут перед его глазами, он ведёт по странице пальцем и невесело ухмыляется.

[indent][indent]Nor can thy shame give physic to my grief;
[indent][indent]Though thou repent, yet I have still the loss:
[indent][indent]Th'offender's sorrow lends but weak relief
[indent][indent]To him that bears the strong offence's cross.
Сонет 34, Уильям Шекспир

— Я его встречал, — тихо произносит Доктор, и звук его голоса будто разрывает хрупкую тишину библиотеки. Мастер раздражённо захлопывает книгу, не утруждая себя долгими объяснениями о том, что подслушивать, тем более мысли, просто невежливо. Он на мгновение проверяет свои ментальные щиты, фыркает и отводит взгляд.
— Я не буду спрашивать, что там была за чудесная история, как долго длилось ваше знакомство и чем закончилось, — с язвительной усмешкой произносит Мастер, едва сдерживая раздражение.

После этого они избегают друг друга. Коридоры ТАРДИС снова становятся лабиринтом, где они кружат, избегая серьезных столкновений. Вся их жизнь в этот момент состоит из случайных пересечений, мимолётных взглядов и ничего не значащих комментариев. Лишь короткие фразы, каждая из которых пропитана натянутым спокойствием, наполняют возникшую неловкость. Однажды, случайно оказавшись в пустой консольной комнате, Мастер, одолеваемый скукой и раздражением, переключает пару тумблеров, наблюдая за тем, как слабо искрится панель, реагируя на его вмешательство. ТАРДИС словно вздыхает недовольно, но это всё, что он может добиться. Она по-прежнему ему не принадлежит и не собирается подчиняться.

Он пробует подойти к входной двери, которая тоже открыта ему. Но за ней только временной вихрь — пугающая буря времени и пространства, скалящаяся хаосом, от которого у Мастера начинают греметь барабаны в голове. Они бьют так сильно, что у него подкашиваются ноги. Дрожащий, он запирается обратно, как зверь, загнанный в ловушку. Это невозможно преодолеть.

Этим же вечером он снова сталкивается с Доктором. Тот занят очередной рутиной, будто ничего не случилось. В свете мерцающих огней консоли его фигура кажется усталой, волосы растрепаны, а темный пиджак слегка помят, как будто он забыл о времени и погрузился в работу. Мастер останавливается на пороге комнаты, его руки скрещены на груди, а на губах появляется кривая, насмешливая улыбка, которая бросает вызов всему, что происходит вокруг.

— Я помогу тебе с манипулятором воронки, чтобы ты смог её посадить, — произносит Мастер, его голос звучит почти легкомысленно, но в нем скрывается усталость.
"И чтобы я смог сбежать отсюда," — эта мысль повисает в воздухе, как непроизнесённая угроза, такая же бестолковая, как и все сказанные ими друг другу слова до этого. Мастер не знает, искренней ли улыбкой отвечает на его слова Доктор, но они действительно трудятся вместе, ковыряясь в начинке старой синей будки. Мастер проводит пальцами по пыльной поверхности, указывая на старые проводки и механизмы, пока ТАРДИС не начинает знакомо скрипеть и урчать, как будто пробуждается от долгого сна.

— Ну, включай, — предлагает Мастер, пристально смотря на не прикрытую щитком схему. Он краем глаза наблюдает за своим старым другом, но недостаточно внимательно, ведь Доктор, разумеется, не переключает тормоз. Внезапно раздаётся глухой треск, и их потряхивает — действительно сильно, действительно серьёзно. Мастер летит кувырком, а затем резко ударяется спиной о дверь, которая, похоже, только этого и ждала, чтобы выбросить его наконец.
Он осознает себя на аккуратном английском газончике. Влажная трава мягко принимает его, а воздух наполняется свежестью раннего вечера.