— Ну как зачеты, студент? — открытое ехидство скребется в горле вместе с никотином и смолами, и Королёв выкашливает из легких невеселый смех.

Волков понял, что ему нихера не показалось  и когда кто-то из пытавших его солдат на своем тарабарском снова повторил фамилию с ломаным акцентом, усмехаясь, что им бы его завербовать, раз он такой дельный малый, на Олега вселенная рухнула вместе с грязным потолком подкопов, в которых они держали его последний год. Сережа  думает, что Волков здесь погиб в своей ебаной Сирии, он же не получал больше писем от него с тех пор, как ранним утром Олег ушел из части в самоволку. Давно похоронил его, оплакал и теперь,  Сережа сходит нахуй с ума в своем Петербурге. Мысли об этом хватило, чтобы стать для Волкова дизельным топливом, чтобы Олег зубами, когтями и кулаками выдрал свой путь из заточения. Он готовил побег от силы дня три, потом решил действовать наобум, все равно рано или поздно они либо избавятся от него, попросту пристрелив и скинув в канаву, либо он расколется и тогда не сможет с собой жить больше, а значит нужно бежать сейчас. Либо сдохнет тут, либо доберется до Разумовского пешком по пескам пустыни

Антикварщик не может разобраться с папой, папа не может разобраться сам в себе, потому что, видимо, мы не можем разобраться с радикалами, а я не могу разобраться с антикварщиком, потому что не знаю, с какой стороны начать распутывать этот клубок неприятностей.

— А медсестры в курсе, чем ты...занимаешься? Коль, куда мы идём? Искать уборщицу? — Резко останавливаясь возле подсобки, Анненский бросает удивлённый взгляд на швабру и пустое ведро в руках Королева. — А это зачем?

Анненский ласкает комплименты на бумаге кончиками пальцев, выбирая из них какой-нибудь случайный, потому что не собирается читать их все — уже их количество говорит ему достаточно, а приближаться к чужим бушующим страстям вплотную, если он не испытывает того же, для чего? Поэтому чуть позже Рома найдет нужное, а пока остается лишь выбрать пару-тройку счастливчиков, которых можно будет, если желание появится и в графике окошко найдется, даже поблагодарить.

Тонкая цепочка с подвеской — серебряная, почти невесомая. Маленькая театральная маска, одна половина которой улыбается, другая печальна. Простая вещь, но такая, что захватывает дух. Он сглатывает и закрывает конверт, но не прячет его обратно, а возвращается взглядом к Пьеро.

— Мы могли бы поговорить с ним прямо сейчас, а теперь даже не знаем, где его искать, — отвернувшись к окну, Анненский с недовольством пытается разглядеть полуночную мглу за ним. Наконец, он успокаивается, и привычная легкость возвращается. Глубоко вздохнув, Рома очищает мысли от всего лишнего. — Знаешь, когда... Что?

C’était follement dangereux et insensé, mais Gryffondor aurait été fier.

лицо Ромы Анненского — маска, но маска трескается. В глазах, ещё мгновение назад пустых, распахивается нечто другое, бездна, обрамлённая тёмными ресницами. Там, на дне, затаилась дрожащая тварь, рожденная страхом, сломанная, но всё ещё дышащая. Ужас, подобный творениям Босха или Лавкрафта. Ужас человека, которого долго и методично лишали всего: личных границ, права на безопасность, спокойного сна.
Внутри Анненского — целый мир, но цвета там тусклые, грязные, будто поблекший холст с засохшей кровью, осыпающейся от кожи коркой и хлопьями. Королёв видел такое тысячу раз. Обычно это означает стагнацию, разложение. Люди, в которых больше нет человека. Ходячие трупы, двигавшиеся по инерции, пока кто-то не найдёт их за гаражами или в канаве. Но Рома остаётся живым. Даже если вся его жизнь горит только в минуты крайнего напряжения.

Как будто там, в районе лопатки, распустился какой-то ужасный цветок, бросивший корни по всему её телу; как будто в неё вцепилась какая-то сказочная ядовитая тварь, и яд от зубов пронизал всё её существо снизу доверху.

— А ты не знаешь? Сам же пришёл, разузнал, где я работаю, молодец. Значит, и работать будем вместе. Разве не честно? — Он мягко, почти ласково, толкает ведро вперёд, вынуждая Анненского сделать шаг назад, а потом ещё один.
— Уборщиц тут нет, мы же не в универе, — голос остаётся ровным, даже дружелюбным. Только в глубине глаз мерцает нечто, что не даст Пьеро расслабиться.

Он зажимает очередную девчонку под лестницей после дискотеки и нахально лапает ее под юбкой. Все знают, что Олег Волков тот еще бабник и ловелас. Все, кроме Сережи Разумовского, который, знает об Олеге Волкове нечто большее.

Он не говорит, что ему страшно. Не говорит, что этот вечер — это всего лишь тонкая плёнка льда над глубокой водой, что когда настанет утро, этот лед треснет, и всё уйдёт под воду. Что не останется ни новогоднего света, ни согревающего рома в бумажных стаканах, ни легкого касания чужих губ. Рома не должен это знать. Пусть у Пьеро хотя бы будет эта ночь.

Олег не особенно-то пока беспокоится. Не первый раз ругаются, точнее, это даже руганью-то назвать язык не повернется. Так, повздорили, да и то нет, Сережа просто надулся на что-то, как мышь на крупу, и теперь так и ходит. Пройдет, всегда проходило, обычно его хватает максимум на полтора дня. Иногда, в редких случаях, на два, но это когда Олег косячил по-крупному.