Он не ищет вечером компании, компания сама его находит: такие же фрики, гики, неформалы, как и он, вот только для них это было поиском себя, попыткой самореализации или просто жаждой перемен, для Вулфа же самым важным и приоритетным был плевок в сторону Общества. Да-да, Общества с большой буквы. Того сытого, прилизанного, насквозь изолгавшегося Общества, которое жертвует четвертак на помощь детям, делая покупки на кассах Макдональдса, и считает на этом свой общественный долг выполненным.
В животе некстати ворчит, от хот-дога, купленного утром на последние деньги, не осталось даже воспоминаний, карманы его были пусты. Жрать хотелось зверски, но он уже не мог и припомнить, когда в последний раз наедался досыта — в прошлой жизни, не иначе.
Чтобы хоть как-то заглушить желудочные страдания, парень в очередной раз хорошенько прикладывается к пущенной по кругу бутылке с виски, с замиранием ощущая, как бухается и взрывается в животе ком живого огня. На какое-то мгновение кажется, что разведенный в металлической бочке костерок на самом деле способен согреть не только зябко протянутые руки. Зимы в Нью-Йорке не такие уж лютые, но кажанка в металлических заклепках все равно хреновенькая защита от холода, не спасают даже теплая водолазка и грубый, но теплый шерстяной ярко-синий шарф, выменянный и какого-то бомжа на пачку сигарет и тихое, угрожающее «или берешь сиги, или останешься и без них, и без шарфа».
Народ вокруг Фрэнка, его лучшие друзья на один вечер, смеется, обсуждает какие-то новости, кто-то кого опять бросил, вышел новый альбом, кто-то слажал и «да я круче могу». Вулф скалится в улыбке, надеясь, что та выглядит достаточно весело, хотя лицо уже онемело от холода, бездумно затягивается щедро предложенным косячком, медленно выдыхая дым и наблюдая, как кристаллизуются крошечные капельки влаги. Костерок в бочке обваливается и ухает снопом искр, взмывающими вверх и едва не опаливающими ему брови. Пыхает жаром.
Угли мерцают, как манят, отдают свою краткую жизнь темному провалу неба. Неба, по которому уже никогда не проедет огненная колесница. Он должен спасти их, хотя бы немного, малую горсточку.
Немного огня.
— Три ночи горели костры. Три ночи били барабаны, ритуальный напиток богов, шипя и пенясь, лился в пламя, и падали под жертвенным ножом рабы, а ржание Скинфакси и Хримфакси походило на плачь, ибо ведали они, что никогда уже не понесут Дагра по Дорогам Королей...  — рука тянется вглубь, где на углях еще пляшут рыжие языки, облизывают пальцы и кожаный рукав.
Общий вопль ужаса ввинчивается в голову, прогоняя пронесшееся перед глазами видение чего-то чуждого. Кто-то тянет его за локоть, отдергивая руку от углей, Фрэнсис сморгивает, словно очнувшись.
— Чуваааак, — нарушает чей-то осипший голос воцарившуюся тишину, — вот это тебя накрыло! Обычная ж вроде травка.
Вулф скользит взглядом по ошарашенным, выжидающим лицам, чувствуя себя почему-то загнанным в угол зверем, верхняя губа нервно дергается. Но разве они охотники, эти разноцветные детки, сбегающие из дома, чтобы потусить, но твердо знающие, что могут вернуться к ужину? И тогда он делает единственно возможное — смеется. Заливисто, заразно, до спазмов в пустом животе.
Они хохочут  как бешеные, вопят и верещат, как стая гиен, опьяненные алкоголем, наркотиком и свободой этой ночи.

— Уууууу! — улюлюкает ободряюще за спиной, когда Фрэнк в прыжке достает ладонью до края билборда.
— Уууууу! — издает он клич победителя, колошматя себя по груди.
— УУУУУУ! — воют они на все голоса, срываясь на истеричный хохот, выплескивая восторг, досаду, злость — все, что накопилось и требовало немедленного выброса. — ВВУУУУУААААУАУУУУУ!
Несутся по улице вниз, цепляя друг друга и цепляясь друг за друга, едва не падая, пугая прохожих, смелые, дерзкие, молодые, уверенные — здесь и сейчас, — что поставят этот мир на колени. И сделают с ним что-нибудь этакое. Останавливаются лишь у моста, повиснув на массивном бортике и переводя дух.
— Эй, у кого там Джек? Пить охота...
Бутылка снова идет по рукам, хотя уже почти не холодно. Только легко и свободно, а еще немного щекотно от предвкушения чего-то нового, что должно открыться ему вот-вот. Фрэнсис запрыгивает на парапет набережной, кричит в ночь.
— Я тоже хочу! Вулфи, держи меня!
Девчонка вспрыгивает к нему на спину, стискивает пальчики на плечах, прижимается, тяжело дыша приоткрытым ртом. Он крепко держит ее за украшенный бляшками пояс.
— Да вы в конец отбитые! Слезайте оттуда нахрен!
Девчонка бросает взгляд вниз, на черные волны Гудзона, все никак не покроющегося льдом, и с лица ее враз уходит весь ажиотаж. Спрыгнув на брусчатку моста, она поправляет курточку.
— Домой пора. Кто меня проводит?
Добровольцев не оказывается и, фыркнув, девушка уходит одна, гордо выпрямленной спиной выказываю крайнюю степень независимости. Фрэнсис какое-то время провожает ее взглядом и внезапно для самого себя догоняет.
Ее зовут Марта, но Марте свое имя не нравилось и она требует называть себя Марти. Вулф особой разницы не чувствует, но знает, что люди бывают странными. У Марти фиолетовые волосы, а уши ее так плотно унизаны металлическими колечками, что переплавь их — и хватит на перевооружение какого-нибудь мини-государства Восточной Европы. Есть у нее, наверное, и мама с папой — у такой хорошенькой ухоженной девицы их просто не может не быть.
Своя жизнь Фрэнку кажется безобразно однообразной, как будто каждый следующий день был братом-близнецом предыдущего, и где-то на задворках воспоминаний смутные и расплывчатые образы матери, тянущей троих детей, и застарелая обида на отца, ушедшего от них в поисках лучшей жизни. Брата с сестрой теперь уж не разыскать, раскидало по миру, перепутало следы.
А он тащится хвостом за девчонкой, которую впервые увидел несколько часов назад, не зная, надеяться ли на продолжение и хочет ли он его вообще. Он знает, что на Земле нет места, что он мог бы назвать домом, так, временные пристанища. И шарф на нем чужой, и бутылка «Джека Дениелса», которую он под шумок утянул за собой, не его-то, и даже имя как будто бы ему не принадлежит или принадлежит, но не ему...
— Такая большая!
Марти оборачивается, готовая дать едкий ответ, но видит, что парень вовсе не о ее заднице. Вулф останавливается, глядя на взошедшую луну. Небо сегодня на редкость ясное.
— Кру-у-углая, те-е-еплая... Тебе никогда не хотелось ее проглотить?
Он жадно облизывает губы, растягивая их в ухмылке, морщит нос, щурится. И ей вдруг кажется, что в свете луны его серые глаза наливаются янтарной желтизной, по спине бегут мурашки от иррационального страха, охватывающего ее существо.
— Смотрю на нее и съесть хочется, — вкрадчиво признается Фрэнк и переводит на нее взгляд: ожидающий, оценивающий.
— Не подходи ко мне, псих! — бросает Марти и бежит от него на более людные улицы.
Он долго смотрит ей в спину, пока курточка с белой опушкой не исчезает из виду, пока не стихает, рассыпаясь по переулкам, стук каблуков.
— Ну и дура, — негромко, но с чувством бросает Вульф ночи.
Холодно. И жрать хочется, а до луны не допрыгнуть...