В детстве его интересуют вопросы, на которые никто не пытается искать (и, тем более, давать ему) ответы. Он задумывается, что чувствует бабочка, когда её крылья протыкает булавка. Под каким углом нож распарывает кожу наиболее легко. Что значит быть верным, как собака: это порыв к похвале, стремление избежать наказания или древний, подспудный страх перед гневом? Острая жажда знать гонит его вперёд, заставляя исследовать, пробовать, испытывать.
Бабочки трепещут в его руках. Их хрупкие тела дрожат, крылья порхают в тщетной попытке унести их прочь, пока он не прижимает их к правилке, надёжно распиная. Последнее содрогание — и они затихают, становясь лишь частью его коллекции. Ему нравится их искусственная неподвижность, выстроенная под его рукой, и узоры на крыльях, выполненные из хрупкой, похожей на пыльцу, чешуи.

С ножами сложнее, и он начинает с себя. Лезвие легко скользит по его собственной коже, оставляя тонкие красные линии. Он запоминает угол, с которым сталь рассекает плоть, силу, необходимую для того, чтобы кровь начала медленно сочиться. Когда поток вопросов расширяется, а уже полученные знания теряют свою остроту, он переносит внимание на других. Чужая кожа — новая территория. Каждый разрез становится шагом к совершенству, хотя поначалу ничего толком и не получается; они всегда так дергаются. И теряют мотивацию дразнить сына Русе Болтона, пусть и незаконного.
С собаками он работает иначе. Они слишком дороги ему, чтобы быть просто объектами эксперимента. Он хочет быть для них всем: хозяином, судьёй, богом. Он дрессирует их терпеливо, наблюдая, как смешиваются страх и обожание в их глазах. Одних только лакомств недостаточно, чтобы создать должное почтение. Его власть должна быть абсолютной, пронизывающей каждую их мысль.
— С собаками проще, — весело вздыхает он, откусывая кислое зелёное яблоко. Его зубы с хрустом врезаются в плоть плода, брызги сока оставляют привкус едва уловимой горечи. В этот момент под его рукой чужое тело замирает, боясь шелохнуться, и на мгновение мир словно останавливается. Затем — тихий всхлип, прерывающий тишину, но он не спешит. У него есть время.

Он прицеливается долго, тщательно, чтобы линия разреза была идеальной. Каждое движение ножа рассчитано, точно выверено, словно он работает с драгоценным камнем. Чужое дыхание сбивается, всхлип превращается в отчаянный крик, когда сталь проникает глубже. Лезвие завершает свою работу — изящно, точно, как будто он создаёт узор на холсте.
Он откидывается назад, расслабленно улыбается, сдувает прядь волос с лица. Его взгляд задерживается на своей работе: линии точные, кровь тёмная, глубоко насыщенная.
— Совершенство, — произносит он негромко, почти шёпотом. Его голос звучит мягко, почти ласково, но в этой ласковости - и жажда исследователя, и дрожь обладания сокровищем.