Он — товар, очень красивый, вполне себе живой, но все еще товар, который продают какому-нибудь хозяину на ночь, тому, кто его выберет или кому его навяжет владелец. Когда-то он не задумывался о том, на чьих костях выстроен мир ярких бабочек, сколько таких же, как он, заняли место на игровой доске. Когда-то всё было действительно иначе, но всё трещит так, словно зеркало расходится трещинами — непокорный маятник качается, качается и приводит мир в движение с первой пророненной в черном фургоне слезой.

Сейчас Мастер хочет веселиться и праздновать свою призрачную, отданную противником почти без боя, победу каждый день, каждую секунду. И все остальные будут подыгрывать ему, по собственной воле или против неё. На эту вечеринку Доктор не приглашён, хотя он рядом, за кулисами, достаточно протянуть руку...
Мастер не протянет.

он спрашивает неожиданно мягко, интимно наклонившись к чужому уху и нежно поглаживая большим пальцем кадык капитана, — Что ещё ты сделал бы ради Доктора?

Когда Рейна и Бейла были совсем маленькими, и рассказы отца были слишком велики для них, они верили, что Тёмная сестра и есть близнец их отца, как они — сёстры друг для друга; в их сумбурном, полном истории и стихов мире это и была та самая королева Висенья, здесь, всегда рядом с их отцом.

— Что говоришь? — пытается перекричать музыку, и это ей почти удаётся, показывает на уши, — Я ТЕБЯ АБСОЛЮТНО НЕ СЛЫШУ! И ЭТО НЕ ЛАС-ВЕГАС!

— Пока тебя не будет с нами, подумай вот о чем: сколько таких верящих в него успело погибнуть? Сколько твоих смертей он допустил? И сколько ещё допустит. Слышишь, капитан?

...они дружили, когда Земля столкнулась с другим планетоидом, образовав при этом Луну. Они дружили, когда рассчитывали траектории Парада планет вокруг гигантского Сириуса. Они дружили, когда беспрепятственно парили в разумах друг друга, сплетаясь и сливаясь, забывая, кто касается, а кто чувствует это прикосновение. Они дружили... Если только земное слово было бы способно вместить это, если бы хоть какое-то слово во всей безграничности миров и времен могло вместить их мечты и стремления, их различия, и общность, и желания, и страхи...

Касание плеча чужой руки выуживает Анненского дёрнуться, как от 33 подзатыльников, пропуская через себя тепловой удар. Второе подсознательное — коснуться.

В приюте на рождество всех детей притаскивали в актовый зал и заставляли каждый год смотреть одно и то же кукольное представление про волхвов, идущих за знаком свыше и нашедших Иисуса. У маленького игрушечного ублюдка со звездой во лбу были любящие родители и целый мир, поклоняющийся ему, так что сироты не особенно могли понять, в чём мораль. Впрочем, многие из них и не были сиротами: Коля и Валя Королёвы были просто из неблагополучной семьи. Мать-одиночка, проводящая ночи в компании бутылки, не особенно-то могла прокормить двоих детей.
Валя не помнила ни одного семейного праздника, который не выглядел бы как скудный ужин, незнакомые неприятные люди и большое количество спиртных напитков. В такой атмосфере то, что случилось позднее, кажется неотвратимым, как ежегодная история про Вифлеемскую звезду с последующей раздачей нескольких конфет, которые стоило съесть сразу, чтобы не вызвать вечерних драк за оставшиеся сладости.

Быть может потому, что Шастуна Попов особенно выделял среди всех остальных? Или, больше симпатизировал?

Он собирался рычать и вырываться, дёргаться и беситься, по крайней мере, из чистого упрямства, но раздумал и, наоборот, обманчиво обмяк в чужих руках, вынуждая Доктора ощутить себя некомфортно в своём положении тюремщика. Верный способ заставить его стать мягче.

Она надеялась, что он этого не замечает; она надеялась, никто ничего не замечает.
Ей казалось, что Рамси Болтон набран в её жизни крупным шрифтом, как — Санса надеялась, Господь не слышит этих кощунственных мыслей — имя Бога в семейной Библии. И это совсем не хорошо.

Сегодня ей хочется побыть тургеневской девушкой. Вчера — княжной Болконской, без красоты, но с состоянием достаточным покрыть все возможные расходы на жизнь. Завтра… о завтра Марина не задумывалась. Знала, завтра жизнь поменяется и детство ее, сложное, болезненное, пахнущее нафталином и еловыми гробовыми ветками, будет утрачено навсегда. Завтра все станет по-иному и больше нельзя будет отворачиваться от вековых усталых глаз матери, не слышать и не знать какое сложное явление эта взрослая жизнь.

— Я не хочу подвергать никого из нас опасности.
Он намеренно не выделяет Пьеро. Не говорит вслух, что тот из них двоих сломается первым. Королёв знает, что в случае угрозы сам будет держаться до последнего, лишь бы не допустить, чтобы на Рому легла хотя бы тень этой опасности, только что тогда будет делать в одиночестве чужая кукла? Как ей выживать, выгрызать своё место в мире, если ему даже сейчас хочется просто по-детски спокойного праздника?

В мартовскую ночь Санкт-Петербург погружается в темноту, словно укутанный в плотный бархат. Рома широко зевает и прижимается лбом к холодному стеклу, считая проезжающие мимо автомобили: «Один… два… три…» Цифры начинают сливаться, а тихое урчание мотора убаюкивает. Счёт теряется, и борьба с сонливостью сменяется смутным ощущением покоя.