За тяжелыми коврами трудно дышать и нос жутко чешется. Разумовский морщится, жмурится и мелко вздрагивает, пытаясь сдержаться и не чихнуть. Где-то совсем рядом слышатся грузные шаги воспиталки, ее тяжелые вздохи и ворчание на "этих несносных мальчишек". Олежа рядом прижимается горячим боком и давится собственным смехом, сверкая глазами в полутьме. Сереня с завистью пытается понять, почему ему не хочется чихнуть тоже. Наконец-то шаги женщины удаляются, а ковер в коридоре окончательно скрадывает их. Он выталкивает волка из-за гобелена, фыркает и улыбается шкодливо. Сам же чихает несколько раз и утирает нос рукавом простой льняной рубахи топчась на месте. Часы отбивают ровно десять часов вечера, и Разумовский тянет друга за рукав в боковой коридор. Лестница на чердак находится слишком быстро. На чердаке еще больше пыли, чем за гобеленами, и мальчишка подавляет желание спуститься вниз. Чихнув, он трет уже покрасневший нос снова и оглядывается. Ему сказал, что они пойдут смотреть на что-то красивое, но здесь только одни пауки, пыль, хлам и темнота. — Что мы, — Разумовский замолкает, когда Олежа прикладывает палец к своим губам и снова хватает его за рукав. Выход на крышу детского дома прячется за двумя пустыми сундуками и побитой молью шторой. Мальчишки сдвигают это все с трудом, а потом вылезают на черепицу. Олежа галантно подает руку ему и Сереня отчего-то краснеет, но руку принимает. Звезды над их головой сверкают так ярко, что Разумовский забывает про возможное наказание и восторженно ойкает. Волков рядом пялится на него и раздувается от гордости, но он этого не видит. Он смотрит вверх пока шея не начинает болеть, а потом ложится прямо на все еще теплую после жаркого дня черепицу, слыша, что волче устраивается рядом, близко-близко. Они не говорят больше, прислушиваясь к звукам ночи и всматриваясь в небосвод.