Звук удара зонтика по черепу оказывается чудовищно незначительным для того ада, что разверзся у него внутри. На миг мир пропадает, замещаясь вспышкой белой боли, которая тонет в другом, большем огне, в ледяном ужасе, который только что пронзил его насквозь при виде Билл. Чужой голос. Ее слова «я ждала». Этот огонь мгновенно кристаллизуется, превращаясь в чистейшее, беспощадное пламя ярости.
Голова гудит, а в висках стучит: твоя вина, твоя вина, твоя вина. Но он не слушает этого стука. Доктор слышит только тихий, механический гул, исходящий от Билл, и едва уловимое, знакомое до тошноты шипение возбужденного дыхания Мастера. Его. Того, кто стоял рядом, пока Билл… пока ее…
«Она ждала. Билл звала. А я слушал его новое воплощение. Смотрел, как она позирует, играет в раскаяние, и думал… Думал что? Что в этой регенерации мы снова будем близки? Сможем опять доверять друг другу так, что чужая жизнь станет куда важнее своей собственной?..» Мысль обрывается, разрезанная новым, более опасным лезвием. Мастер вернулся. И он не просто убил Билл — превратил. Сделал частью механизма пытки специально для него. Это не просто зло. Это самая жестокая поэма, сочиненное из ненависти, посвященная лично ему.
Мисси. Ее удар был предупреждением? Еще одной игрой в милосердие, пока ее другая половина готовилась к настоящей атаке? Боль от удара рассеивает последние иллюзии. Его взгляд, полный невыносимой вины перед Билл, на миг метается к Мисси — и в нем вспыхивает нечто новое: ошеломленное прозрение. Она предала его. Снова. Она уступила место. Отступила на шаг, четкий и недвусмысленный, давая дорогу настоящей буре. Это не ее битва. Это спектакль, который Мастер поставил лично для него. И она выступила здесь в роли конферансье.
И тогда он видит это. В руке Мастера, в его изящных, жестоких пальцах, мелькает знакомый серебристый контур. Отвертка. Не теплый и гудящий инструмент помощи. Ее темный близнец. Лазерная отвертка Мастера. Символ его власти, его извращенного гения, пародия на саму идею «чинить». Ее кончик уже светится низким, угрожающим заревом — сгустком сфокусированной энергии, готовым разбивать, взрывать, разрушать. Оружие, созданное не для созидания, а для демонстрации абсолютного превосходства. И тот факт, что Мастер показывает ее сейчас, глядя прямо на него, — это последнее, и весьма ядовитое слово в их споре. «Смотри, — говорит этот жест. — Я не просто отнял у тебя твою подругу. Я взял сам принцип твоей помощи и вывернул его наизнанку. Все, к чему ты прикасаешься, становится оружием против тебя».
Доктор замирает на долю секунды. Не от страха перед оружием. А от всепоглощающего стыда. Это он привел Билл сюда. Он оставил одну. Он был слишком поглощен своим заклятым другом, чтобы защитить того, кто доверился ему по-настоящему. Мастер просто воспользовался его слабостью, как всегда. Превратил его сострадание в уязвимость, а его надежду — в инструмент пытки.
Мастер не бросается в атаку. Он делает шаг вперед, медленный, уверенный, наслаждаясь моментом. Мастер не спешит. Мастер наслаждается. Свет на кончике отвертки пляшет, как язычок пламени, и этот свет для Доктора, как тот, из лифта, из того бесконечного ожидания, которое прожила Билл, пока его не было рядом.
И Доктор бросается навстречу. Его левая рука хватает запястье Мастера, обхватывая его так, чтобы большой палец впился в точку на внутренней стороне, где пульс бьется учащенно и ликующе. Правая рука в тот же миг захватывает Мастера за предплечье, выше локтя, создавая жесткий, сковывающий рычаг. Доктор не хочет драться, только лишь остановить его.
— Довольно, — его голос звучит сдавленно, хриплое рычание, выходящее из самой глубины грудной клетки. В нем слышна нечеловеческая усталость и та ярость, что сжигает все остальное дотла. — Довольно твоих игр. Ты хотел мое внимание? Оно твое. Ты хотел причинить мне боль. Вперед. Давай. Покажи, на что ты способен, когда у тебя больше нет заложников, которых ты можешь мучить годами, — боковым зрением Доктор видит, как Нардол скрывается за дверью, оставляя его одного: с Билл, превращенной в киберчеловека, с Мастером, который тонет в своей ненависти, и с той, кто как Доктор считал изменилась, смогла увидеть мир его глазами. Как он ошибся. Ошибся ли? Почему же тогда сейчас обращается лишь к одному из них? Лишь к младшей ее версии? Наивный дурак, до сих пор полагает, что она на его стороне. «Ну же, Мисси, разочаруй меня. Покажи, насколько я глуп».
Он давит всей силой, пытаясь оттолкнуть захваченную руку Мастера в сторону, в пустоту, прочь от себя. Мускулы на его руках и спине напряжены до дрожи.
Доктор поднимает голову. Его дыхание прерывисто. Но в его глазах, помимо боли и стыда, медленно, с огромным трудом, рождается не ярость, а нечто иное. Несокрушимая, тихая решимость. Даже сейчас. Особенно сейчас.
— А она… — он кивает в сторону Билл, не в силах выговорить ее имя, но и не в силах не говорить о ней, — …она сильнее твоей ненависти. И мы… мы еще не закончили. Я все исправлю.
Он действительно не собирается драться. Он собирается позволить им победить себя. Только так можно спасти Билл и других людей, что обитают на этом корабле.

Металл ударяет о металл, когда Мисси требует свой кусочек их победы. Он ненавидит любое вмешательство в свои действия, даже собственное, и терпит его только из самоуважения, скользящим движением отходя в сторону, чтобы сохранить видимость синхронности перед Доктором, не давая ему усомниться в едином мышлении обоих версий себя.
И всё-таки невозможно отвести взгляд от того, как этот танец усложняется, как Доктор обрушивается на приборную панель и, самое главное, как он обвиняюще смотрит на них перед тем, как отключиться. В стремлении оценить каждое мгновение этого зрелища, Мастер перестает вспоминать о ком-то ещё, кто спустился на этот этаж, но это никогда и не было важно. Маленький, никчемный суетливый толстяк, куда он тут денется? Ничто не имеет значения в сравнении с красотой тщательно подготовленной мести.
— ...Ничего не изменилось, — Мастер коротко фыркает, глядя на обмякшее тело у своих ног. — Я думал, это будет... масштабнее.
На этом моменте Мастер осекается, не в силах подобрать слов, и лишь вертит рукой в воздухе, пытаясь пояснить поэтическую разницу между бесконечно вдохновляющей фантазией и разочаровывающей действительностью, которой эта фантазия оборачивается. Это как готовиться съесть идеальный десерт и обнаружить, что вкус пропал на середине первой ложки. Он переводит взгляд на Мисси. Это невозможно выразить, но его женская версия смотрит встревоженно, будто ощущает нечто схожее. Или нечто своё. Женщины всегда видят сложности в простых вещах, не стоит удивляться разнице, создающей фальшивую ноту в их идеальном резонансе.

— Я был бы признателен, если ты поможешь, — говорит он, вновь обретая свою ледяную, почти издевательскую вежливость, — С крыши открывается чудесный вид на город. Я бы хотел показать ему всё это, прежде чем... А, кстати, как давно он такой?
Мастер носком сапога слегка разворачивает голову Доктора. Седые волосы, глубокие морщины, выжженные усталостью.
— Такой... изношенный? Словно он слишком долго пролежал на солнце и выцвел. Раньше это казалось помехами эфира, - он вспоминает долгие вечера, проведенные за телевизором с маленькой землянкой, ждущей чуда. Чем-то она была похожа на блаженную Марту Джонс, и обманывать её оттого стало в разы приятнее. Ассоциации и контексты правят миром.
В контексте их существования, сколько смертей Доктора выразят всю гамму разрывающих Мастера эмоций, противоречиво клубящихся в нём? Вряд ли у них есть столько времени. Он готовился к тяжелой битве, вспоминая того, прежнего врага, целящим в лоб то Рассилона, то его самого в попытке разрешить дилемму, и ощущал себя тигром в клетке. Тигром, который прогрыз прутья, убил охрану и пробежал по арене цирка, оставляя за собой кровь, впитывающуюся в опилки.
Галлифрей давно перестал быть чем-то ещё, кроме источника ностальгии и ярости. Доктор, того и гляди, перестанет быть чем-то, кроме зыбкой мечты о понимании, прекрасной в своей недостижимости. Кем станет сам Мастер, превратившись в викторианскую леди?

Он выпрямляется, поправляя манжеты. Пространство вокруг постепенно наполняется ровным, тяжелым гулом, пока киберлюди внизу, на нижних уровнях, завершают синхронизацию. Он слышит этот звук — ритм новой империи, марш его идеальных солдат. Они пройдутся по кораблю, оставляя позади себя очищенные этажи, а Мастер сможет оставить примитивный мирок позади.
- Может быть, нам проявить милосердие ко вселенной, сбросив этих тварей в черную дыру перед тем, как улететь? - предлагает он между делом, глядя на мерцающие экраны. Оборудование отслужило своё, и Мастер самодовольно не вглядывается в строки кода, ползущего к своей цели: захватывать и ассимилировать, захватывать и ассимилировать. Один, два, три, четыре.
Звук, преследующий его во снах, нарастающий, чтобы снова сковать резонансом, и вновь затихающий в глубоких трещинах его разума, оставленных лечением.
Вот из-за чего он сейчас здесь.
Вот почему он хочет заставить Доктора смотреть.

Сознание возвращалось рывками. Сначала звуки, голоса, приглушенные, будто сквозь толщу воды. Потом свет. Мерзкий, флуоресцентный, просачивающийся сквозь закрытые веки. Но настоящим, бьющим наотмашь возвращением стала боль. Она вспыхнула в левой руке, разливаясь от пальцев к запястью, от запястья к локтю, раскаленной, пульсирующей волной. В ушах зашумело, и сквозь этот шум пробилось понимание: что-то тяжелое давит на его ладонь, расплющивая, вдавливая в холодный металл пола.
Он попытался пошевелить пальцами, но движение отозвалось новой вспышкой, и откуда-то сверху, из тумана, донесся голос: «Сработало». Тяжесть исчезла. Давление прекратилось. Но боль осталась. Глухая, пульсирующая, заставляющая пальцы судорожно сжиматься и разжиматься без всякой его воли. Доктор сфокусировал взгляд на собственной руке. Крови не было. Только свежая ссадина, медленно наливающаяся багровым по краям. Он смотрел на эту отметину, и где-то на задворках сознания механически отмечал: кости целы. Ссадина затянется. Боль пройдет. Все проходит.
Голос Мисси звучал где-то над ним, обращенный к кому-то другому, и этот другой, он знал это, даже не видя, уходил. Шаги Мастера удалялись, и с каждым шагом напряжение в комнате, казалось, меняло полярность. Но Доктор не следил за ними. Его взгляд был прикован к отметине на руке.
«Она наступила на мою руку».
Воспоминание о том, как Билл протянула к нему руку, вновь отвлекла его. Ее рука была закована в металл, пальцы — механические шарниры, ладонь — могильный холод. И она тянулась к нему, потому что ждала. Ждала, когда он придет и что-то сделает. А он смотрел на эту руку и не мог пошевелиться. Потому что Доктор не знал, что делать.
Его собственная рука сейчас болела, и эта боль была такой обыкновенной, такой понятной, такой его, что на миг он почти ушел в нее, почти позволил себе раствориться в желании лежать, не двигаться, не думать. «Это всего лишь ссадина», — сказал он себе, и голос в голове звучал чужим, отстраненным. — «Кости целы. Затянется через пару дней. У тебя было хуже». Он попытался сосредоточиться на этой мысли, превратить боль в проблему, которую можно решить. Оценить ущерб. Составить план.
Но где-то на дне сознания, куда он отчаянно пытался не смотреть, маячила другая боль. Не та, что пульсировала в пальцах в такт двум сердцам. Не имеющая отношения к каблуку Мисси или удару зонтиком. Та, что не оставляла его теперь, заставляя забывать обо всем остальном.
Билл.
Имя вспыхнуло в голове, и мир вокруг, холодный пол, чужие руки, поддерживающие спину, ядовитый шепот у уха, на миг померк. Он заставил себя поднять голову. Шея не слушалась, каждый позвонок отзывался тупой болью, но он все равно повернулся туда, где в последний раз видел свою спутницу.
Там было пусто.
Он не заметил, когда она ушла. Или когда ее увели. Или когда Мастер отослал ее прочь, а он отослал, конечно, не стал бы держать здесь свое орудие, свою игрушку. Убрал с глаз долой. Как всегда. Как со всеми.
«Она ждала. Долгие годы она ждала, что я приду».
Пальцы левой руки дернулись, сжались в кулак, и боль от этого движения была острой, режущей. Он не обратил на нее внимания. Боль была ничтожной по сравнению с тем, что чувствовала или не чувствовала уже Билл.
Он полулежал-полусидел, прижав ладонь к груди, чувствуя, как пульсирует в пальцах кровь, как медленно возвращается чувствительность в онемевшие кончики. Где-то рядом опустилась на колени Мисси, и ее руки коснулись его спины, пытаясь помочь приподняться. Голос ее звучал вкрадчиво, почти нежно, но слова не складывались в смысл.
Мысли плыли, натыкались друг на друга, путались, как клубки ниток, которые кто-то размотал и теперь не может собрать обратно. Он попытался сфокусироваться на ее словах, но они ускользали, растворялись в гуле в ушах. Она наклонилась ближе, и ее дыхание коснулось его щеки. Он чувствовал ее рядом, но не мог повернуть голову, не мог посмотреть ей в глаза.
Мисси перекинула его руку через свое плечо, обхватила за талию, и он почувствовал, как она напряглась, пытаясь поднять его. Тело слушалось плохо, ноги подкашивались, и он на мгновение повис на ней, не в силах удержать равновесие. Она выдержала, даже не покачнувшись.
Она дернула его вверх, и на этот раз они почти встали. Он стоял, шатаясь, опираясь на нее больше, чем хотел бы, и пытался собрать мысли, которые разбегались, как испуганные рыбы. Она говорила что-то еще, ее слова скользили мимо, цепляясь за края сознания, но не проникая внутрь. Только отдельные фразы пробивались сквозь шум: «почему не убил меня», «зачем держишь в своей личной тюрьме».
Потом. Он пытался думать о «потом». Всегда пытался. Но «потом» наступало раньше, чем он успевал додумать. Вот и сейчас. Он должен соображать, понять, как выбраться, что делать, как исправить то, что уже нельзя исправить. Но голова была полна не мыслями, а болью.
Она резко дернула его вверх, и на этот раз они встали. Он стоял, шатаясь, чувствуя, как мир вращается вокруг, а она держит его, не отпуская. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что она могла бы просто отпустить, и он упал бы, и ему было бы все равно.
«Хорошей» я могу быть только мертвой».
Эти слова пробились сквозь вату. Или не пробились, просто показались знакомыми, важными, такими, что нужно на них ответить. Но он не мог найти ответ. Слова, которые он пытался сложить в голове, рассыпались, едва он до них дотрагивался.
Она все говорила о том, что ему нужно было прикончить ее, пока был шанс, о том, что Мастер нашел бы покой, о том, что он сам не сидел бы на Земле, привязанный к чужой клетке. «Ты не скучал бы так сильно, чтобы попытаться приручить чудовище» — эти слова застряли, не желая отпускать.
Скучал. Он скучал по ней. По Мастеру. По тому, какими они были. По тому, какими могли бы быть. По детству на Галлифрее, когда они смотрели на звезды и клялись, что будут вместе. Всегда. Он помнил эту клятву. Она — нет. Или помнила, но иначе.
Мисси что-то говорила, тащила его куда-то, перекинув его руку через свое плечо. Он позволил ей, переставляя ноги. Все его внимание, вся скупая, оставшаяся после ударов энергия, была направлена на то, чтобы думать. Думать о том, как выбраться. Как найти способ. Как...
Как что?
Вопрос повис тяжелым свинцом. Он уже знал ответ с того момента, как увидел ее протянутую руку. Протокол запущен. Тело больше не принадлежит ей. И даже если в этой механической оболочке все еще теплится искра Билл Поттс... что он может сделать? У него нет отвертки. Нет ТАРДИС. Нет плана. Ничего, кроме боли и чувства вины, которое росло в груди, заполняя каждую клетку.
Он споткнулся, и Мисси, дернув его вверх, что-то резко сказала, но он не разобрал слов. Рука болела. Висок пульсировал. Голова была набита ватой, тяжелой, сквозь которую пробивались отдельные обрывки фраз, но они не складывались в смысл. Он слышал ее голос близко, у самого уха, но то, что она говорила, распадалось на звуки, не достигая сознания.
Но сквозь путаницу мыслей, сквозь боль и вату в голове пробивалось другое. Что-то, что он сделал. Там, у стола, когда его пальцы нащупали клавиши. Он изменил настройки. Перенацелил протокол. Система теперь перестраивалась. Это требовало времени — протоколы киберлюдей не меняются мгновенно, команда должна разойтись по сети, переписать приоритеты в каждой единице. Минуты. Может быть, десять. Может быть, двадцать. Он не знал точно. Но он знал, что где-то там, внизу, механизмы уже начали перестраиваться.
Он должен сделать так, чтобы они не услышали. Мастер и Мисси. Они слишком умны, слишком хорошо знают эту музыку. Если они заметят, как меняется ритм, если поймут, что киберлюди ищут теперь не одно сердце, а два, они успеют сбежать. Или перехватить управление. Или уничтожить все к чертям. А он не может им этого позволить. Не после Билл. Не после всего.
Поэтому он должен выиграть время. Должен выглядеть сломленным, побежденным, жалким. Должен отвлекать их собой, своей болью, своей виной, всем тем, что они так любят в нем наблюдать. Пусть смотрят. Пусть наслаждаются. Пусть не слышат, как нарастает гул, как меняется частота сигнала, как система пересчитывает цели. Пусть думают, что победили.
Он позволил своему телу обмякнуть, сильнее наваливаясь на Мисси. Пусть чувствует его тяжесть. Пусть думает, что он едва держится. Он и правда едва держался, но теперь эта слабость стала инструментом. Каждое неверное движение, каждый сбитый вдох — всего лишь часть спектакля. Пусть думает, что он на грани. Пусть оба так думают.