— Я рад, что вы злитесь, — сказал Коул наконец. — Честно. Потому что злость — это жизнь. А когда я смотрел на вас тогда... — он не договорил, отводя взгляд в сторону. — В общем, это значительно лучше, чем я предполагал. Во всех смыслах.

Но и без того Ивановой несложно было догадаться, в чем «секрет» Маркуса: у того просто напрочь отсутствовало чувство самосохранения. По правде говоря, на станции даже ходили шуточки про то, что этим же объяснялась его внезапная страсть к командору. Дескать, раз ни одна из безрассудных выходок рейнджера не привела смерти, то уж Иванова ему точно либо голову открутит за приставания, либо своей холодностью доконает... И кто бы мог подумать, что эти издевательские слова чуть не окажутся пророческими?

Это был яркий, звенящий восторг толпы, но наполнен он был чем-то темным, так что вполне годился в пищу. Как вся эта песня. Du hast mich. На первый взгляд, всего лишь лишенная значения сама по себе без смыслового глагола грамматическая конструкция. Но в ней скрыто признание: Du hasst mich. Ты меня ненавидишь.

— Думаю, нас заждались внизу. Оплатим ночлег, — Джерри улыбается, сверкая клыками, не оставляя даже мысли о том, что они действительно будут платить.
Ведь их видел только администратор. Сонный, довольно пухлый человечек, наверняка обожающий залипать в телевизор со всеми этими душераздирающими новостями о пропаже скандальной телезвезды.

— Бля...
Его руки начинают жадно шарить по наэлектризованному экрану, пытаясь схватить и удержать картинку. По лицу прыгают разноцветные блики со сменяющихся кадров.
— Бля! Это же моя жизнь. Там...
Его ноздри раздуваются и опадают, мир сужается до древнего ящичка с одним-единственным каналом. Питер определяется со своей ролью: он — грешник, а это — аннотация к пытке. Пытке отсутствием сцены. Славы.
— Запиши! Есть телефон? Мне нужна запись!
Он с невероятной скоростью переключается на видик, надеясь застать там кассету с какой-нибудь порнухой, и находит, черт возьми!

Реджина медленно поставила бокал на каминную полку. Шагнула к нему — ближе, чем позволяла себе обычно. Ее рука, все еще дрожащая, потянулась к его лицу. Пальцы коснулись щеки — колючей от вечерней щетины, теплой. Живой. Но глаза... сейчас в его взгляде не было даже страха. Была пустота, в которой, словно далёкие звёзды, мерцали обрывки того, что когда-то было его душой.

— Ты! — обвиняюще выкрикивает Мастер, пытаясь привлечь внимание своей будущей версии. Почему Мисси смотрит не на него, убивая его? Это отвратительно. Мастер переводит взгляд на... себя.
Щёлк.