Ему кажется, будто он уже молчит целую вечность. Мыслями Анненский успевает обогнуть весь Питер в поисках ответов на вопросы, которые не задаёт даже сам себе и очередная попытка заканчивается испепеляющим ничем.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть собой. Любить книжки и читать их с фонариком под одеялом тогда, когда уже давно пора спать; красивую музыку и архитектуру; мечтать о новых местах, не просто увидеть что-то, куда они все вместе никогда не поедут, но побывать там самому, сделать десятки кадров на плёнку.

— Да пошёл ты, Джерри!

Вы только на Ровера посмотрите, даже в этом обрезанном состоянии у него хвост какой, а, а, А? А уши какие, а как мурчал, ну в общем! Он действительно великолепен, и бесполезный человек в своей оценке предельно точен. Потому кот и позволил себя обожать... ответив бесполезному тем же самым. Иначе, как делали это коты, но те, кто гуляли сами по себе и способны о себе позаботиться, совершенные от усов и до кончика хвоста — их признание стоило дорого, бесценно, так что пускай не забывается, да!

Иногда быть любимым означало, что стоило бы полюбить в ответ. Чтобы эта любимость имела хоть какое-то значение, отзываясь в кошачьем сердце желанием мурчать не из желания получить вкусняшку, а... просто так.

— Как только, так сразу, жестянка, - буркнул мужчина, стараясь сосредоточиться на дороге и том деле, которое пришлось начинать вдвоем, — учти, я за тобой наблюдаю

Энид зажгла все свечи, что были в доме.

Реджина стояла у камина, спиной к Эмме, изящно вращая бокал с темно-янтарной жидкостью. Ее профиль, освещенный пламенем, казался высеченным из мрамора – безупречным и холодным. Слова Эммы о «благополучном» Генри, о его «фантазиях» и о том, что она «всегда была одна», падали в тишину кабинета, как камни в болото, не вызывая видимой ряби.

Генри нашел вас. Он... привязался к идее. Идее, которая не имеет ничего общего с реальностью. Она чуть развернулась, посмотрела Эмме  в глаза. – Вы говорите, что вы – «никто»? Что нас «никто больше не побеспокоит»? Прекрасно. Тогда мы понимаем друг друга. Ваша роль в этой... истории... завершена. Вы вернули его. Благодарю вас за это. Холодно, формально. – Теперь вы можете вернуться в свой Бостон. К своей жизни. Без Генри.

Ждала, чтобы убедиться, что эта призрачная тень из прошлого Генри растворится в дожде так же быстро, как и появилась. Чтобы ее идеальный, контролируемый мир снова встал на свои места. Любой ценой.

Он был мужчиной побед, и каждая из них — с гарью, кровью или горечью. Но события его жизни не сгибали его, а оставались в сплетнях при дворе и в песнях, похожих на искаженные валирийские мотивы в вольных ныне городах, которые всё равно кланялись ему и Лейне, и его дочерям, и приносили золото и драгоценности, будто дань повелителям, к ногам драконьих наездников, оказавших им честь тем, что приняли подарки. Лейна стала пеплом, но осталась в их дочерях намеком, выражением глаз, наклоном головы и голосами.
Как она пела...

— Если я вино, то почему ты до сих пор меня не выпил? — хрипло спросила она, медленно открывая глаза.

Он сбрасывает остальные вещи в десятки раз быстрее, чем двигался раньше, оставив всё рядом с одеждой сестры, а потом бежит, бежит в волны, почти не замедляясь, даже когда вода доходит до колен, затем ещё, глубже, наконец ныряя с головой. И там слышит то, что так давно не слышал.
Вода поёт ему; им обоим. Это не просто дом, это ближе и роднее. И ближе, и ближе.

— А еще я хочу, чтобы ты приготовил мне завтрак. Потому что, если ты не планировал умереть раньше своего дня рождения, все же лучше, чтобы завтраком занялся ты.

На третью неделю, кажется, они даже стали друг другу привыкать — вернее, он к постоянному присутствию в доме ребенка, которому отчаянно нечем заняться, а он не может придумать, чем ее занять. Но именно на третью неделю ему пришла в голову мысль, которая раньше казалась абсурдной — ее вполне можно брать с собой в ночные вылазки, до тех пор, пока это не сопряжено с опасностью.

а потом и дверца, которую Рамси аккуратно закрыл, как только Санса вошла вслед за ним

На Сноу Киноварь почти не обратила внимания; как и другие собаки, она знала в нём черты и, может быть, тот самый особый запах своего хозяина.

В отличие от осторожной Сансы, он сходу похлопал главного задиру по ушам, схватил какую-то тряпку, что перетягивали ещё двое, и дернул на себя, дразнясь. Собаки не пугали его.

Щенок беспокойно замолотил лапами, потом устроился у неё на груди и замер. Рамси вмиг оказался рядом, почти уткнувшись носом в мягкое тёплое ухо пса, и сузил глаза, будто оценивая, не укусит ли. Но щенок только чихнул, оставив на шее Сансы влажное пятнышко, и доверчиво ткнулся носом.

Щенок завилял хвостиком, словно понимал, о чём идёт речь, и, задрав морду к Сансе, издал тоненький, радостный звук. От этого улыбка сама прорвалась наружу.

— Видишь, он тоже хочет гулять, — добавил Рамси с торжествующей уверенностью, при этом не сводя взгляда ни со щенка, ни с лица Сансы, как будто проверял, удаётся ли ему заразить её своей решимостью.