Этот город не отводит глаз,
Этот город ненавидит нас.

На шляпе звенят колокольчики. Тилинь-тилинь.
С первых рядов ей улыбаются дети, немногие, кто ещё способен улыбаться в этом городе.
Выйдя из-за кулис, она раскланивается, тоже обнажает зубы из-под грима, обводит зал светло-голубыми глазами.
Шоу начинается.

Что-то звенит. Колокольчики на шляпе?
Дзззынь-дзыыынь-дзззз...
Будильник выносит из мира снов, повернув голову она чертыхается, швырнув его аккурат в стену. Полусодранный цирковой плакат: "Звезда под куполом — Харлин Фрэнсис Квинзель, лучшая гимнастка Готэм-сити!" пялится на неё, издевательски пестрея черно-красными пятнами костюма. За тонкой стенкой родители смотрят телевизор. Сегодня суббота, но это не важно. У Харлин больше нет будних дней. Поперёк чашечки, под левое колено уходит грубый, багряный шрам. Отвратительный.
Она тяжело сглатывает, чуть сгибая ногу.
Раз, два, три, четыре, пять.
Перед глазами кипельно-белые сполохи чистой боли. Пройдёт не меньше десяти минут, прежде, чем она, разогнув и согнув чертову ногу раз сто, сможет сесть.
Обезболивающие больше не дают. Соцработник не приходит. Трость у противоположной стены, в очередной раз:
— Мам, пап! Принесите мне сраную палку! Мам!
Мозговыносной бесполезный ящик становится громче.
— Сука.
Первое время, каждый гребанный день, опираться на больную ногу вообще невозможно. Её заносит, бьёт об угол стола, прежде, чем получается схватить трость, перенося вес на неё.
Доковыляв до ванной, остервенело чистит зубы, отплевываясь, долго стоит у надтреснутого зеркала, откуда на неё смотрит бледнолицая девушка, с двумя нечесанными хвостами белых волос. Нужно ехать в очередное госучреждение, спрашивать о выплате пособия, ещё раз попробовать провести сучью травму как несчастный случай, с компенсационной выплатой.
Потом биржа и а где вы теперь сможете работать?. Перед вами ещё три десятка абсолютно здоровых. Ждите.

В хуилионный раз ничего не добившись, она едет в почти пустом вагоне метро, делая вид, что читает какой-то копеечный бульварный детектив. На другом конце ещё двое, какой-то наглый парень, из шпаны и длинноволосый мужик, который вдруг начинает смеяться. Прям хохотать. Закатываться.
Естественно, это становится лакмусовой бумажкой шакальего наезда, после которого, слабого обычно бьют.
Но в этот раз всё не так. На полуслове чего-то типа: какого хера ржёшь урод, щас я тебе в ухо наглецу прилетает трость. Кровь капает на замшевую куртку, Харли бьёт ещё раз, обидчик падает, она делает новый замах, лупит по коленям.
Так самозабвенно, что даже хромать забывает.

Если бы Андомеда Тонкс когда-нибудь читала библию, то всемирный потоп выглядел бы именно так.
С низкого неба, цвета облезлой свалявшейся шерсти, сплошь покрытого густыми кучевыми облаками, ледяными потоками лилась мерзкая влага, безо всякой передышки и намека на просвет.
Удивительно, как в мае может быть так — серо. Цвет выскребли, словно краску со стен, нанесенную туда лет пятьдесят назад. До неровного кирпича, неоднозначно подмигивающего оттенком свернувшейся крови. Или это свежие зеленые маячки распустившихся листьев слишком далеко?
Хотя, нет.
Вот же цветок! Прямо перед носом, необходимо только чуть опустить взгляд.
На неё смотрела темно-красная хризантема. И ещё одна и ещё. Рядом, ближе к центру композиции, расположились розы.
Лента была не черная — темно-фиолетовая.

Ремусу и Доре Люпин(Тонкс) — с вечной любовью и памятью.

Ни на надгробиях, ни на траурных лентах; нигде не было озвучено полного имени дочери.

Не называй меня Нимфадорой!

Хорошо. Обещаю. Больше никогда.
Клянусь. Можешь быть спокойна.
Можешь быть...

Кто-то, не произнося ни слова и даже не дыша, казалось, верно держал над головой огромный темный куполообразный зонт. Наверное, это был Гарри. Или Рональд. Нет, всё-таки Гарри, справа не наблюдается всполохов рыжей шевелюры. Или веснушек. Долговязости, чего там ещё есть у Уизли?

Смотри, какие конопушки я могу. А какой нос! Брови погуще, пореже, вообще без бровей. Рыжие волосы, длинней, короче, кудряшки?. Глазищи, ууууу.
В горошек, в полосочку, в линеечку.

Да, дорогая. Я знаю.

— Пора, — она не сразу услышала это чье-то обращение, бросая взгляд на тире между дат, выгравированных на камне: — Мы уже с самого утра здесь.
— Мне нужно ещё...время. Побудьте с Тедом, пожалуйста.
Речевой аппарат категорически отказывался произносить имя внука и мужа уменьшительно-ласкательно.
Это тут же вызывало ощутимое блуждание осколочных слез под веками.
Для жены, потерявшей мужа придумали название — вдова.
Для ребенка, потерявшего родителей, придумали название — сирота.
Никакого названия не придумали для матери, потерявшей ребенка. Наверное, потому что это слишком жестоко.
Наверное, потому что даже в самом несправедливом мире, мире погасшего солнца, победившего Абсолютного Зла, мире Ада на Земле, где все спасители развешаны на позорных столбах, феи нанизаны на булавки, а единороги запечены на гриле, дети не должны погибать прежде родителей, вынуждая их стоять у гроба.
Андромеда знала, что нужно сдвинуться с места.
И не могла обернуться вслед уходящей процессии. Не дай Мерлин, выглянет из чьи-то рук чуб ярко-розовых волос.
Она что, никогда не сможет глядеть на него без дрожи, без рубленого сердца в соку кровотока, проходящего через крупную мясорубку?.
Позади ждал пустой стылый дом.
Где-то там сейчас будут вести беседы о падении Темного Лорда, о Хогвартсе, о министре и Министерстве, о...
Любой разговор означает продолжение.
Тонкс стояла в тупике.
Фамилия в скобочках, окрыленно сопровождавшая её всю жизнь, превратилась в раскаленный нож, проворачиваемый где-то в самом центре солнечного сплетения. В гремящие оковы, оплетшие щиколотки.
И если на планете есть способ, как избавить себя от этой муки, то лишь причинив себе муку куда более сильную.
Для этого нужно отправиться на кардинально другую сторону кладбища.
Там ровные аллеи, там кусты пострижены идеально, а газоны ярки, клумбы усыпаны цветами.
Там больше света.
Ложь — света теперь нет нигде.
Библейский ковчег уплывает вдоль по Стиксу, а Андромеда прикована к прометеевой скале, вот только подлый орёл всё не прилетает. Вероятно, потому что у неё больше нечего выклевать, а рифы ребер малопривлекательны.
Черты лица заострились от горя и бессонницы, побледнели от боли и под глазами залегли синие круги. Темно-каштановые волосы почернели от воды, заволнились круче, кое-где свиваясь в кольца; когда как не сейчас отправляться к захоронениям Блэков.
В этом черном платье в пол.
Цвет скорби. Цвет ночи. Цвет засохшей крови.
Цвет фамилии.
Все Тонксы мертвы.
Сегодня — я тоже.